Наконец, в-третьих. Активисты демократического большинства парижских секций были людьми различного социального происхождения и занятий. Социолог отнес бы многих из них к буржуазии; общественная деятельность требовала свободного времени, средств. Для историка важно, однако, что они выступали от лица господствовавшего с лета 1792 г. в этих секциях «неимущего класса» — и от действительно неимущего плебейства, но также — от тех, кто в условиях инфляции и дороговизны утрачивал возможность вести собственное хозяйство, сближаясь с ним, — и от тех, кто, столкнувшись с гигантским перераспределением богатств (скупка национальных имуществ — самый яркий пример) и созданием прямо на глазах огромных состояний, чувствовал себя и «бедняком», и «неимущим», и почти «пролетарием».
Выражая интересы всего трудового населения Парижа, секционные активисты требовали, чтобы революция продолжалась и чтобы революционная власть повернулась лицом к «неимущему классу». Жирондисты встали на пути этих устремлений. У них была своя программа — революция должна закончиться, должен установиться гражданский мир, а с ним Порядок, порядок, при котором преуспеяние буржуазии обеспечит занятие рабочему, средства существования неимущим. Добиваясь устранения жирондистов, активисты демократических секций выражали свою враждебность и к вожделенному ими буржуазному порядку, к «аристократии богачей».
Изложенные здесь мысли, сама книга — посильная дань признательности нескольким поколениям историков-предшественников. Систематическое изучение места и роли парижских секций в Великой французской революции началось на рубеже нашего века. Первые же специальные труды Э. Мелье и Ф. Брэша привлекли внимание основателя русской школы историков революции Н. И. Кареева. Но еще до появления этих исследований цельная и самобытная концепция складывалась у П. А. Кропоткина. «Одних народных восстаний, более или менее успешных, — писал он, — еще мало, чтобы совершить революцию: нужно, чтобы эти восстания оставили в существующих учреждениях нечто новое, что дало бы возможность выработаться и упрочиться новым формам жизни»{13}. Среди новых учреждений Кропоткин выделил секции (и коммуны) не только как опору народного движения, политической активности и инициативы масс во время революции, но и как прообраз общественного самоуправления в будущем. Под непосредственным влиянием Кропоткина, но стремясь противопоставить ему свое объяснение, обратился к изучению парижских секций Кареев{14}.
После 1917 г. ученик Кареева Я. М. Захер соединил изучение секций с углубленным биографическим исследованием нескольких выдающихся деятелей секционного движения — «бешеных». В том же направлении работали Н. П. Фрейберг, после войны — С. Л. Сытин, а также ученый ГДР Вальтер Марков и Р. Б. Роуз из Австралии. В. М. Далин изучал связи бабувистов с активом парижских секций. Новый поворот в историографии — появление труда Альбера Собуля «Парижские, секции II года», в котором концепция самостоятельности — «автономности» — секционного движения была воссоздана с помощью огромного пласта архивных материалов{15}.
Предлагаемая читателю книга посвящена важнейшему эпизоду в революции{16}. Эпизод этот позволяет судить о роли секций — института, рожденного политическим разумом и волей масс, в истории одной из великих революций прошлого.
Революция в опасности
Непосредственным прологом антижирондистского восстания были события 9–10 марта 1793 г. Они разразились внезапно. Еще накануне в Париже было спокойно, насколько может быть спокойно в столице страны, переживающей революцию. Парижский люд, утомленный тяжелой зимой, безработицей и дороговизной, удрученный очередной неудачей движения за установление максимума цен на предметы первой необходимости, не проявлял стремления к активному политическому действию. Но в этот момент поползли еще неясные слухи о бедственном положении французских войск в Бельгии. На ход событий в столице постоянно воздействовали два фактора: положение с продовольствием и положение на фронтах. «Проникает коалиционная армия во Францию — это вызывает преобладание блуждающего нерва, — образно заметил Ф. Энгельс, — сердцебиение учащается, наступает революционный кризис»{17}.
Больше года революционная Франция находилась в войне практически со всеми великими державами. Двинувших свои войска к ее границам Пруссию и Австрию активно поддерживали Россия и Англия. Осенью 1792 г., мобилизовав силы под лозунгом «Отечество в опасности!», республика справилась с первым натиском коалиции; армия перешла границу и заняла Бельгию. Весной 1793 г. кампания возобновилась, и тогда обнаружилась вся непрочность первых успехов. Старая генеральская верхушка не проявляла ни способностей, ни желания воевать за республику. Армия была деморализована, офицеры и солдаты дезертировали. Сам командующий — талантливый и честолюбивый Дюмурье, в котором нередко видят несостоявшегося Наполеона, — вступил в тайные сношения с врагом.
