Их поймали в комендантский час. Глубокой ночью. Если бы их обнаружил караульный ограждения, все закончилось оплеухами и подзатыльниками. Но на беду это был отряд регулярной немецкой армии, патрулирующий ночные улицы. Солдаты со всех сторон обступили подростков, самому старшему из которых было лет шестнадцать. Бесцеремонно срывая потрепанные котомки с плеч, они вываливали содержимое в грязь и, громко хохоча, распинывали ногами в разные стороны. Хорьх, привлекший мое внимание, подъехал к ним. Из машины вышел подтянутый офицер. К нему тотчас на полусогнутых ногах, громко шлепая сапогами, ринулся старший из отряда. Невысокого роста солдат с трудом удерживал за ремень висевшую на плече винтовку, которая при каждом шаге размашисто колотила прикладом по заду своего владельца. Вытянувшись в струну, солдат поправил оружие и вскинул руку в приветствии. Офицер, небрежно отмахнувшись, уперся взглядом в нарушителей его ночного спокойствия и безмятежного сна. Выслушав доклад, он пару раз кивнул и присел на корточки, подозвав к себе самого младшего из детей – мальчика лет семи. На его голове была коппола. Она была ему велика и постоянно сползала на глаза, заставляя задирать голову. На ногах болтались поношенные ботинки, похожие на мои, вероятно, того же размера. Огромное для ребенка пальто топорщилось спереди. Было видно, как мелкие ручонки, поглощенные длинными рукавами, сжимают за пазухой какой-то предмет.
Напуганные дети жались к торцевой стене здания, в которую упиралась колючая ограда. Три мальчика и одна девочка пытались пробраться на территорию гетто с мешками, полными продуктов. Нет, они не воровали. В это трудно поверить, но они это все купили. За деньги, которые их родители откладывали на черный день или обменяли на драгоценности, передававшиеся в их семьях из поколения в поколение. Но невыносимая нужда, голод и боль от безысходности заставляли этих людей расставаться с самым дорогим в своей жизни и рисковать собой, чтобы хоть как-то прокормить близких. В гетто не было чужих людей.
Отгородив стеной евреев, пираты рассчитывали, что там начнется грызня и голодающие перебьют друг друга. Но люди наоборот сплотились и стали роднее, чтобы преодолеть все невзгоды, в очередной раз навалившиеся на этот многострадальный народ. Мужчины трудились в поте лица и отдавали крохотные пайки своим женам, которые кормили детей, обделяя себя. Дети же откладывали куски, которыми делились со стариками. Гетто кормило себя само. И эти несчастные дети – у них не было возраста, не было пола – они все были людьми, которые просто хотели жить. И все эти люди были равны в борьбе с голодом. И каждый из них наравне с другими мог пасть в этом неравном бою, но только объединившись у них был шанс выстоять. Для всех они были преступниками, но не для гетто. Для гетто эти дети были кормильцами. И в тот день один из этих храбрых кормильцев медленными шажками, движимый страхом, приближался к опасному хищнику в человеческом обличии в форме тысячелетнего рейха.
Немец терпеливо ждал, когда ребенок подойдет к нему почти вплотную. Потом неторопливо, глядя в глаза, расстегнул каждую пуговицу на необъятном детском пальто и раздвинул борта. И так же плавно выудил оттуда буханку хлеба. Все это время мальчик стоял, будто парализованный. Не в силах двинуться с места или оказать хоть какое-то сопротивление, он молча наблюдал за офицером. Он был похож на жалкое бессильное насекомое, попавшее в паучьи сети. А еще он был похож на меня, так мне казалось. Может, из-за таких же ботинок или из-за одежды огромных размеров, а может, из-за неестественной худобы. В те годы почти все дети были одинаковыми: бледными и худыми. Поэтому, наверное, я очень отчетливо мог представить себя на его месте. В моей памяти вновь всплыли картинки сырого подвала, который я так упорно пытался забыть. И так же, как тот мальчишка, я застыл у окна не в силах двигаться или закрыть глаза. Я видел, как держа двумя пальцами черствый хлеб, офицер другой рукой вытер слезу с лица малыша и, развернув его, подтолкнул к остальным напуганным детям. Потом их заставили развернуться лицом к стене. Солдаты выстроились в ряд, сняли винтовки с плеча и передернули затворы. Раздалась команда, и серая во тьме стена покрылась темными бесформенными пятнами.
Глухие хлопки выстрелов подбросили в воздух кепку с моей головы. Она сделала несколько витков и спустя мгновение упала на мое бездыханное тело. В тот день меня убили. Убили в первый раз. В годы войны я был свидетелем множества смертей. Каждая смерть была моей личной. Тот офицер даже не взглянул на мое казненное тело. Он брезгливо отбросил хлеб в сторону и скомандовал водителю завести двигатель. Ловко запрыгнул в автомобиль, и серый хорьх помчался обратно по темной улице, истошно рыча и шурша колесами. Оставшиеся солдаты осмотрели трупы. Не спеша построились и зашагали вдоль колючей проволоки, освещая фонарями дорогу и подозрительные тени по сторонам.