Я погрузился в эти тоскливые воспоминания по дому и временам счастливого детства. Вспомнил улыбающуюся маму. Ее нежные объятия и ласковый голос. В моей памяти всплыл пронзительный и полный доброты взгляд отца. И я услышал их голоса. Память сама говорила придуманные мной фразы их голосами, растворяющимися в легком эхе. Эхе, которое усиливалось и вырвало меня из омута зыбкого прошлого треском гулких моторов военной техники и равномерным шквальным топотом сотен сапог за окнами моего настоящего.
Очнувшись, я увидел, как моя новая семья прилипла к окнам, опасливо наблюдая за происходящим на улице.
Длинные колонны грузовиков вперемешку с бронетранспортерами возвышались над копошащимся вокруг строем пехоты. Всю эту толпу согнали для того, чтобы освободить гетто от нежелательных элементов еврейского происхождения. Айнзацгруппы14, прикрываемые техникой, неспешно входили на территорию поселения. Они хватали нищих, инвалидов и сирот, грузили в кузова машин и свозили общей массой на вокзал. Там людей заталкивали в вагоны для скота и увозили в концентрационные лагеря.
Представителей юденрата15, сотрудничавших с режимом, не трогали. Также не тронули евреев, работающих на немецких предприятиях, и еврейскую полицию. Они начали с самых незащищенных. Нет, скорее с самых беззащитных и бесполезных.
С этого дня каждый день колонна грузовиков вывозила из гетто по шесть тысяч человек. Каждый день я видел перепуганные, полные слез и отчаяния глаза детей. Они прижимались друг к другу и цеплялись маленькими ручками за борта кузова. Об эти борта больно бились их маленькие тела, когда грузовик под управлением неосмотрительного капрала на скорости влетал в дорожную выбоину или наскакивал на острый бордюр. Везло тем, кто оказывался в кузове со взрослыми. Старики, мужчины и женщины усаживались на пол, обнимая сгрудившиеся вокруг детские комочки. Они подбадривали малышей словами, гладили по грязным вшивым волосам и целовали, вселяя мимолетную уверенность и защиту в растерянные юные головы.
Вы, должно быть, думаете, что в те дни не было более сплоченного народа, чем евреи из варшавского гетто? Это не так.
Гонимые отовсюду хоть сколько-нибудь симпатизирующими фашизму странами, больше всего евреи страдали от самих евреев. Речь не о физических страданиях, наносимых теми, кто не считал нас людьми. Вспомните украинских националистов или прибалтов, забивающих камнями людей или сжигавших целые деревни. Сейчас они, конечно, все это отрицают, ссылаясь на немногочисленные горстки враждебно настроенных к евреям личностей. И нехотя упоминая о той самой «горстке», правительства этих стран почему-то забывают о пекарях, возивших хлеб в лагеря, о поварах, готовивших еду в столовых для немцев, владельцах торговых лавок, обеспечивающих потребности лагеря, и жителей окрестных селений, которые не могли не видеть густой клубящийся столб едкого дыма из труб крематория, а также работниках железной дороги, по которой нескончаемой вереницей ползли составы с полумертвыми людьми, полицейских, водителях грузовиков и членах семей всех выше перечисленных. Горстка? Из этой горстки и состоит страна.
И там по-прежнему чествуют национальных борцов за свободу, воздвигая им памятники и устраивая марши памяти по улицам городов, в которых эти же борцы под нацистским флагом сгоняли евреев к стенам, чтобы беспощадно расстреливать, или свозили на вокзал для отправки в лагеря смерти. И если бы варшавское гетто не было полностью ликвидировано, то наверняка и по его улицам сейчас бы шагали люди, размахивая флагами, на одном из которых обязательно был символ еврейской полиции.
Шестиконечная звезда Давида с треугольником в центре красовалась на повязках этих добровольцев. Они сами приходили в юденрат с просьбой зачислить их в ряды полиции. Одни от отчаяния, голода, другие – из ненависти, зависти и обиды. Все они были жестоки. По своей воле или против, они били всегда одинаково сильно, чтобы доказать свое превосходство.