К счастью, нацисты не доверяли полицейским оружие. Пистолеты выдавались лишь при ночном патрулировании и охране выездов из гетто под строжайшим запретом применения без крайней необходимости. Но зато орудовать резиновыми дубинками не воспрещали, а порой служебное рвение избивавших поощрялось благодарными хозяевами. Поэтому патруль в количестве трех человек, бродивших по гетто, щедро осыпал тумаками заигравшихся детей, зазевавшихся женщин и нерасторопных стариков. Ведь чем сильнее их боялись, тем сытнее жилось их семьям. Милосердие? Жалость? Нет, о ней не могло быть и речи, когда молодчики толпой врывались в и без того пустые квартирки жителей, устраивали погром и выносили все, имеющее хоть какую-то ценность. Под видом конфискации всю домашнюю утварь и плохо спрятанные драгоценности отбирали и передавали новой администрации Варшавы, на благо набирающей ход военной промышленности. Не забывали полицейские и о себе. Очень часто с обидой в глазах какая-нибудь старушка провожала взглядом жену или дочь офицера полиции, у которой в ушах или на шее блестели семейные драгоценности, припрятанные пожилой женщиной под матрасом на черный день. Она боялась и не могла требовать свое обратно. Оставалось лишь тяжело вздыхать и шепотом сыпать проклятия в адрес зазнавшихся и поверивших в собственную значимость.
Народ пожирал себя же. Подобно голодным крысам, терзавшим слабого члена своей же семьи, чтобы утолить неизменный животный голод. Они найдут миллион причин, чтобы обосновать свои поступки и, убедив в первую очередь себя, будут творить бесчинства. Голод – не повод для убийства. Страх – не основание. Даже смерть не должна сломить человечность и заставить лишить жизни другого. Все эти оправдания и доводы будут звучать в концлагерях немного позже, когда офицеры полиции и их семьи в лагерной форме, окруженные со всех сторон преданными ими же людьми, будут молить о пощаде. Но ничего кроме жалости и презрения в глазах истощенных узников не будет. Как нет их во взгляде старухи, наблюдавшей за женой офицера, разгуливающей по улицам гетто в ворованных драгоценностях. И сплоченный как никогда горем народ отвернется от предателей. И больше не протянут им руку помощи, когда дрожащие ноги будут не в силах нести изможденного бывшего полицейского, и не поделятся с ним сухой, покрытой плесенью коркой хлеба, когда он будет хрипеть от голода. И лишь тогда в глазах его вспыхнет раскаяние, чтобы через мгновение остатки жизни покинули костлявое тело, застелив пеленой мутные желтые глаза.
Но эта участь ждала тех, кто еще сохранил в себе хоть что-то человеческое. Были и те, кто сумел обмануть себя же и сойти с ума окончательно. Те, кто был брошен хозяевами в застенки лагеря и оставался по-прежнему верен им и страху, что они вселяли в каждую клетку его ничтожного разума. Они выслуживались перед администрацией лагеря, продолжая сеять жестокость в еще более извращенной форме, надеясь, что их освободят, исправят эту нелепую ошибку. Они будут с особым рвением исполнять приказы и унижаться, потеряв последние частички достоинства подобно зверям, гонимым лишь животными инстинктами. Смерть и голод – это все, чего они будут бояться. Это все, чем они будут жить.
Но это будет позже. Еще год варшавское гетто будет пустеть каждый день на несколько тысяч человек, вывозимых под предлогом строительства военных заводов и мануфактур, а на самом деле на верную смерть в лагерях, разбросанных по всей стране и безостановочно коптящих небо дымом из кирпичных труб.
Причиной всей этой бесчеловечности был всего один человек. За гибелью тысяч невинных людей скрывалось всего одно имя. И имя это – Рейнхард Гейдрих. Верный пес из особого гитлеровского помета. Из той породы, которая взращивалась системой, чтобы кусать, рвать и ненавидеть любого, на кого укажет хозяин. А когда они взрослели, им уже и приказывать не требовалось. Они сами искали и терзали жертву ради похвалы и одобрения. И когда в ставке Третьего рейха поручили Гейдриху решить еврейский вопрос, он, нисколько не сомневаясь, бросился исполнять приказ. В то время как конвейеры немецких заводов по отлаженной схеме выпускали танки, а фабрики выполняли план по пошиву обмундирования, концентрационные лагеря по всей Европе на своих конвейерах смерти убивали людей, не отставая от плана, а порой даже перевыполняя его. И на стол вице-канцлера Геринга каждую неделю ложились отчеты с сухими цифрами выпущенных за этот период бронемашин, винтовок и снарядов. И еще один небольшой бумажный клочок без названия и текста. Лишь цифры, о смысле которых знал узкий круг посвященных лиц. Верхняя строка – поступило, нижняя – ликвидировано. И размашистая подпись внизу: начальник главного управления имперской безопасности Обергруппенфюрер СС 16 – Рейнхард Гейдрих. И каждая цифра – человеческая жизнь без имени, без пола и возраста – в последний раз сгорала на смятом клочке бумаги в хрустальной пепельнице рейхсминистра17.