А я так и стоял у окна, глядя на детские тела. Мои глаза наполнились слезами. В горле рос огромный ком, который я был не в силах проглотить. Непослушный рот не мог унять дрожащие губы. Внезапно сильные и теплые руки обняли меня. Я вздрогнул от неожиданности, хотел было закричать, но услышал знакомый голос Клары. Зарыдав, я уткнулся носом в рукав ее кофты и почувствовал, как сковывающий паралич хлынул наружу, вынося из меня крики, страх, слезы и снова крики, которые копились внутри. Она успокаивала меня до рассвета. Я проваливался в сон и в истерике просыпался вновь, пока усталость окончательно меня не поглотила.
После нескольких подобных казней на границе с гетто вместо колючей проволоки стали вырастать высокие кирпичные стены. А ворота в эту зону охраняли несколько пулеметных расчетов. Гетто безобразным шрамом на лице Варшавы кишело нищими голодающими людьми. Они умирали. Только представьте: там, где раньше жило сто тысяч поляков, теперь задыхалось в собственном смраде, болезнях и отчаянии полмиллиона евреев. Но вместе с тем гетто умудрялось одевать и кормить всю Варшаву. Да что там Варшаву, всю Польшу. Днем и ночью ни на минуту не останавливалось производство за кирпичными стенами. Десятки тысяч евреев работали там за еду и кормили сотни тысяч своих соотечественников.
Но людская ненависть не знает границ. Если она рождается в чьем-то сердце, то обязательно переполнив его, выплеснется наружу, повергая все вокруг во тьму, расцветая в сердцах других более изощренной жестокой паутиной, поглощая чистое и светлое, выжигая жалость и любовь. Если ненависть горит в одном сердце, это вызывает лишь сожаление. Но когда она полыхает в сердцах целой нации, никто не сможет ее погасить. Лишь утопив ее в крови, наполнив ею сосуды злобы, можно ненадолго утолить голод бессмысленной жестокости, притупить желание убивать еще и еще. Желание поглощать, перемалывать жизни, до которых темным сердцам нет никакого дела. И лишь полное истребление раздражителя этой самой ненависти сможет успокоить их. Но каждое сердце с ненавистью в себе творит, твердо веря в то, что несет своими поступками свет, оправдывая страшные деяния святой праведностью. И какое бы благо ни несли жители гетто, они все равно оставались ненавистными евреями. Весь мир поедала война. На фронтах в разных уголках планеты гибли люди. Эта война порождала трусов и героев. Героев, которые становились таковыми, умирая. Евреев же можно назвать героями только потому, что в этом хаосе они умудрялись выживать. И некоторых виновников хаоса сильно раздражало то, что в столице бывшего польского государства на крохотном клочке, отгороженном забором, несчастные люди все еще продолжали жить.
IV
Они решили исправить это досадное недоразумение летом 1942 года. Этот день я запомнил тоже – это был день моего рождения. 22 июля 1942 мне исполнилось 7 лет. Клара с утра стояла у плиты, готовя разные лакомства. Жженый сахар в алюминиевой ложке, рисовая каша и половина тощей курицы. Да, да, не смейтесь. В то время это было знатное угощение, которое жители Польши могли себе позволить только в особенные праздники, да и то не все.
Януш, отработав всю ночь в кабаре, где развлекал подвыпивших офицеров – играл немецкие марши и народные песни – вернулся лишь под утро. Отдохнув пару часов, он сразу помчался в пекарню за свежим хлебом. Девочки сделали прически, украсив волосы цветными лентами, и надели новые, сшитые из старых нарядов Клары платья. Мы выставили стол в центр комнаты и с приподнятым настроением принялись за праздничные угощения. А потом пришло время подарков. Рина и Хана подарили мне самое дорогое, что у них было, и самое приятное, что я мог получить – свои поцелуи. Коснувшись губами обеих моих щек, они захихикали, а я с пунцовым от смущения лицом, замерев, глупо улыбался, уперев глаза в пол.
Да. Мы были детьми. Мы чувствовали, как дети, видели, как дети, но поступали, как взрослые. Говорят, что во время войны всё стремится жить. Трава быстрее зеленеет, на деревьях быстрее распускаются листья, которые так же спешно желтеют и опадают, оставляя рвущиеся к небу ветви беззащитными. Люди женятся, едва познакомившись. Дети раньше взрослеют. Только что распрощавшись со своим шестилетием, я осознавал себя вполне зрелым. Я любовался красотой окружающих меня дев. Рина с Ханой были по-настоящему красивыми. Порой мы часто спорили, кто из них станет моей женой в скором времени. Но эйфория от чуткого внимания к моей персоне со стороны сестер мгновенно улетучилась, когда Януш и Клара внесли в комнату настоящий торт. Он был небольшой, размером с ладонь. Его едва хватило на всех, но это первое лакомство из мирной жизни за столько лет войны, которое я ел. Торт был украшен ягодами малины, глубоко усаженными в сбитый крем, из белоснежного облака которого торчали крапинки шоколадной крошки. А под всей этой красотой виднелись сдобные запеченные кусочки песочного теста вперемешку с яблочным повидлом. Разумеется, этот торт не шел ни в какое сравнение с гигантами, которыми баловали меня когда-то родители.