Это Сеньке и не слышать бы, так ничего: сам видел всю картину. Мать злилась, грубо переворачивая отца:
— Дите малое! Язык-то отсох позвать? И кума Нюрка… Дочь невестится, а она жеребиться вздумала…
— Ну, убей меня, убей, — виновато говорил отец. И готов был заплакать: стыд глаза ел.
Отчитав, мать притворно зажала нос и скорей на кухню. Оттуда тотчас же донесся ее жалобный голос:
— Не карай меня, боженька-а-а…
— Ничего, папка! Мы и сами обойдемся, — сказал Сенька, проворно засучивая рукава.
— Да уж нет, Семен. Не утешай, брат. Сплошал я малость. Хотелось перед смертью-то побыть дома, а то забыл — больной всегда обуза. Вижу…
Он хотел сказать: ждет Евланья, когда я умру, но не сказал. Зачем ребенка настраивать против матери?
…На другой день, придя из школы, Сенька застал в избе много чужих людей. Они суетились, говорили вполголоса. Он понял: папки нет! Умер…
Сенька не пошел в комнату: не хотел видеть отца мертвым. На ночь его взяли к себе соседи. Но он, как старик, ворочался, не спал, перебирая мысли, как будет жить. Уж его-то тоже мать станет обманывать: о-ох, ошеньки!.. Это наверняка. Слушал, как воет Барин: вот и пес, наверное, об этом думает…
В полдень у дома Копытовых собралось видимо-невидимо народу. Толпились с одной и с другой стороны оврага.
— Товарищи, товарищи! — кричал кто-то. — Убедительно прошу: не скапливайтесь на мостике — рухнет.
Евланьюшка, вся в черном, покачивая головой, думала: «Ба-ах, а если все на помин придут? Съедят, съедят и обсосут косточки. Бедная моя головушка-а-а…»
Музыка вышибала слезы.
Шахтеры, друзья отца, в темно-синих кителях, при орденах и медалях, окружили гроб, подняли. И он закачался на их плечах. Отца-то и не видно. Там, где должна быть его голова, — горка гвоздичек, бледно-розовых, с белой резной каймой. А дальше — красные, лиловые, белые цветы. Будто не отца, само лето хоронят.
Митька-казак, в черной черкеске с газырями, Андрей Воздвиженский, знатный бригадир, о котором писали в газете, несли склоненные, с траурными лентами, знамена. У Митьки-казака — тяжелое, бархатное, взятое в войну навечно за успехи в соревновании.
Девочки в белых кофточках, с красными галстуками, одноклассницы Сеньки, на подушечках несли ордена, медали. И впрямь их, наград, было как у маршала.
Музыка не смолкала. Похоронная процессия медленно двигалась в гору, вдоль оврага. В том месте, где упал отец, люди зашептали: «Здесь, здесь». Многие подошли к обрыву. Подошел и Сенька. Тронул ногой волокушу, на которой вынесли отца из оврага, глянул вниз. Задрав колеса, там лежала тележка. Мешки с картошкой, разбросанные куда попадя, казались серыми гранитными валунами.
Сеньку кто-то мягко ширнул в бедро. Барин? На шее позванивал обрывок цепи. Оторвался?! Сенька потрепал его косматый львиный загривок. И они пошли рядом.
На кладбище гроб опустили возле старой березы. Ветви ее, как косы, свисали до самой земли.
— Тут и дом твой, Алешка. Под плакучей березой, — сказал Митька-казак. — А рядом мое место. Ты его береги. Работали бок о бок, а уж почивать — и подавно.
Отец, словно сморенный густым полынным настоем, молча лежал под тихим золотым деревом. Зарывшись в цветы, слушал стынущую синь неба. Как эскорт, пролетели три косяка журавлей. «Курлы, курлы», — донеслось прощальное сверху.
«Эх, папка, папка!» — горевал Сенька.
Прежде чем захоронить Алексея, много и хорошо говорили. Андрей Воздвиженский плакал так, будто умер его, а не Сенькин отец.
— Это я, Данилыч. Ты слышишь? Спасибо за доброе. Клянуся: я, как ты. В общем, такой же буду. Говорю: клянуся. Мальчонку твоего — не волнуйся… обидеть не позволю. При всех вот такое заявляю. Он мне заместо родного брата теперь. Я верну тебе, всем людям долг. Вот так, Данилыч. Прощай, в общем…
Говорил седенький старичок:
— Я был тогда на шахте парторгом ЦК. Вспоминается случай. Поручил я Алексею Даниловичу провести политбеседу. А говорить он не любил. Ему лучше смену отработать, чем выступить. И волновался я за него! Подошел к двери, слушаю. Данилыч читал газету: в освобожденных городах нет угля, мерзнут дети. Обстановка, товарищи, такая, что нам никак нельзя тратить много времени на слова. Дети мерзнут — мы должны дать им уголь. Согреть их, сберечь — в этом и заключается вся наша сегодняшняя политика. И увел кружковцев в шахту. Он многих одаривал теплом.
Говорил председатель районного исполкома:
— Сегодня мы провожаем в последний путь почетного шахтера, заслуженного гражданина… награжденного тремя орденами Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени… В войну на его деньги было изготовлено десять тысяч снарядов. На каждом из них было написано: «Фрицам от шахтера Копытова»…
Мать, слушая, плакала. Лицо закрыто платком. Сеньке казалось, что она плачет так, как будто поет. И когда она пыталась обнять его: «Ой, Сенечка, Сенечка! Что же мы с тобой теперь будем дела-ать?» — он болезненно вздрагивал и отстранялся.
