Потом стучал молоток — заколачивали крышку. Бросали горстями и лопатами землю. И скоро разошлись все. Барин кинулся к свежему холму, взвывая, принялся грести землю. Комки глины летели в разные стороны. Сенька упрашивал со слезами:
— Пойдем, Барин. Его не спасешь, пойдем. Его зарыли навсегда. Пойдем, собачка, домой…
Мать теперь целыми днями пропадала то в больнице, то в нарсуде, то в шахткоме, то в райсобесе — хлопотала себе пенсию. Приходила домой голодная, подбирала все, что попадалось под руку, — некогда было готовить.
— Я есть захотела, так захотела… Едва просидела в больнице. Уйти ни то ни се, а есть страшно захотела…
Пришел кум Андреич. Завернув нос тряпицей, высморкался и присел под порожком.
— На миг я, короток малый. Дай-кось, думаю, куму спроведаю: куды-то ходила сёдни.
— Ходила, кум. Плюнуть ходила.
— Да неуж плохо все так?
— Плохо, кум, ой как плохо! Не думала я и не мечтала, что меня Алешенька оставит, а вот оставил… На веки вечные оставил. Ворожил мне когда-то один молдаван. По планиде ворожил. Останешься, говорит, ты, Евланьюшка, одна-одинешенька, как в поле былиночка. Ага, так-то прямо и говорил. Алешенька твой уедет далеко-далеко…
Всхлипнула, утерлась платком. Вытащила из шкафа кисет:
— Кури, кум.
Андреич завернул цигарку.
— Тебе, кума, надоть козочку обрести. Уходу за ей — пустяк, а пользы… Знаешь, скоко пользы-тось?
— Да разве купишь такую козу, как у моей покойной тетушки была? Вот коза, так коза! По десять литров молока давала.
— Эдак и корова без надобства.
— Верно, кум, верно. Такая коза… А куры были… Вот куры! Я таких в жизни не видывала. Яйца несли с двумя желтышками. Надо же, а? Ты кури, кум, кури. Это еще Алешенькин табачок остался.
Кум с неохотой распалил вторую самокрутку, потом третью. Встал злой, колючий.
— Спасибо за угощенье…
— А что ж кума? Родила иль нет?
— Покамесь дома, — он глянул на нее уничтожающим взглядом. Ушел. Евланьюшка сокрушенно развела руками:
— Ба-ах, обиделся: не угостила. Да чем же мне теперь угощать? — Взялась за голову. — А как упала я сегодня, как упала. Во весь пласт, прямо затылком. Разламывается головушка. Хоть что — стрясла мозги. Звенит, звенит. Редьки вечерком привяжу…
И застонала. Как-то не по-человечьи: ммых-ыых! ммых-ыых! Заржавленную тупую пилу когда тянешь-тянешь да разозлишься и дернешь со всей силы, тогда вот такой звук в ушах прыгает: ммых-ыых! ммых-ыых!
Смотрит Сенька на мать, молчит. А она жалится:
— Болит и болит головушка. Кружится. Прямо вот этим местом ударилась. Ты, Сенечка, управился бы…
Сенька теперь носил воду, уголь, кормил поросенка, закрывал окна, стайку, погреб. Как только сгущались сумерки, брал ружье, выходил на улицу и, отвернувшись, закрыв глаза, стрелял вверх. Чтоб боялись воры.
Все заботы отца нес исправно. Быстрей бы, что ли, рожала кума Нюрка: много для одного забот.
Хотя и стрелял Сенька вечерами, а воры стали приходить все чаще и чаще. То лезли в хлев, то старались открыть ставень, то возились на погребе. Мать, услыхав шорох, соскакивала с койки и трясла Сеньку за плечи:
— Вставай! Слышишь? Во-оры…
Сонному, ничего не понимавшему, совала в руки топор и тащила к двери.
— Матерись! — дышала в ухо. — Я вам… голову, мол, отхвачу. Мужиков воры боятся. Матерись!
С матом у Сеньки никак не получалось. Мать злилась на него, сердито толкала в спину:
— А еще в детском доме рос…
Утром она, всыпав собаке за плохую службу, тщательно, как сыщик, осматривала дом. Но ни подкопов, ни следов взлома, ничего не было.
— Вот ироды, — говорила она. — Да как же они намастерилися! Ба-ах! Не заприметишь… Это, хоть что, ключи точут. Жди, Евланьюшка: вот-вот пожалуют к тебе ночные гости.
Когда мать куда-то уходила, она раскладывала по окнам мелочь. Сенька смотрел на тусклые медяки и думал: «Хитрая… Проверяет…» Он брался за уроки. Историю сразу откладывал в сторону: надоело крепостное право! Да и у Сергея Андриановича всегда можно выкрутиться. Надо только встать и сказать:
— Сергей Андрианович, а бог все-таки есть. И домовой есть. Вчера тетка Нюрка говорила: душил ее…
Сергей Андрианович до самого звонка будет убеждать искренне, азартно, что бога нет и что домовой — это совсем не домовой, а когда человек спит на спине и у него кровь останавливается.
Сенька взялся за грамматику. Русский язык, конечно, не история. И учителка строгая, не увильнешь. Но вдруг вспомнилось, что вчера возле него слишком уж подозрительно вертелась Маруська. «Ага, думает, я с ней дружить буду? Держи карман шире! Пусть льнет к Витьке-ябеднику: на его конфетки позарилась…»
На русском вчера гудели. Не открывая рта, чтоб учительница не смогла определить: кто? За вредность ее так проучали. На урок позвали директора. И он долго ругался.
— Надо торопиться жить. С засученными рукавами, с душой горячей жить, а вы?
И Сенька задумался: как это торопиться жить? Отец торопился жить? Но в сенцах зашумели, затопали и отвлекли от мысли. В избу, во главе с Евланьюшкой, ввалилась подвыпившая компания.
