Издали, в уже сгустившейся тьме, завод походил на большой разрушенный город. Свет прожекторов, освещая то незавершенное здание, то остов промышленного сооружения, окруженного дощатыми лесами, еще сильнее усиливал это впечатление. И Григорию казалось, что он остался один в большом вымершем мире.
— Стой! Кто такой? — окликнули его. Четыре парня, с повязками на руках, подошли вплотную, Григорий молчал, не поняв, что от него хотят.
— Куда идешь, спрашиваем?
— В «Строймартен». Жена там работает.
— Ну-у, сразу видно: чужак. Сегодня банный день, так во вторую смену никто, кроме железнодорожников, не вкалывает. Понял? Пойдем, дружочек, в штаб. Там и разберемся: что за жену тут потерял?
Штаб, небольшая комнатка, оказался рядом — в здании управления заводом, возвышавшемся на огромной пыльной площади. Два парня играли в шахматы. На шум повернули головы:
— Кого-то привели? Ну, так с уловом вас! — и продолжали двигать фигуры.
— Где работаешь? — сев к окну, начал допрос самый старший из парней.
— Инспектор отдела кадров треста.
— Заливай, заливай… Инспектор отдела кадров не знает, что по субботам нет второй смены?
— Да я сегодня с поезда. Первый день работаю.
— Тогда ясно. А как фамилия?
— С этого и начинали бы: Пыжов.
— Так комсорг Пыжова жена, что ль?
Григорий улыбнулся: она. Парень, покраснев, встал:
— Ну, извини. Сам понимаешь. Дежурим, ухо приходится держать востро. Мало ли что! Огнем за час все можно спалить. Из Москвы приехали-то? Понятно, соскучились. А мы сейчас мигом разыщем ее.
Парень позвонил в горком комсомола, но там никого не оказалось. Он посмотрел на часы и засмеялся: уже двенадцать, а горком-то не круглые сутки работает! Он еще звонил куда-то, расспрашивал, ругался, требовал: поглядите, вам там два шага ступить! Ответ повсюду был один: нет Пыжовой.
— А Фильдинг… Вы случайно не знаете такого? — спросил Григорий. Ему очень не хотелось высказывать какие-либо подозрения, но он уже не мог с собой ничего поделать.
— Фильдинг? Это переводчик, что ль?
— Да, да! Но вроде б он теперь — бригадир!
— Бригадир? Может быть. Ты подожди. Нас вот-вот сменят — и пойдем вместе. Я живу в доме молодых специалистов. Фильдинг тоже там, — парень посмотрел пытливо на Григория, словно хотел удостовериться: можно ли на него положиться? — и спросил: — Он не из буржуев будет? Такая холеная морда. Прости, я, может, грубо, но… Так и видится в нем барин. Всезнайка. Да и смотрит с презреньем на простых смертных.
Григорий ничего не мог сказать. Но в душе был солидарен с этим парнем из комсомольского патруля. Присаживаясь, он подумал: «Эх, Раф, Раф! А ты уверял: она занята работой. Фильдингом она занята. И вообще, когда говорят, что-де работы невпроворот — это отговорки. Блеф! Это значит, к тебе охладели, тебя сторонятся».
Смена запаздывала. Григорий постанывал, будто мучила зубная боль. Запылал жаром. У дверей, на штабельке шлакоблочных, продырявленных кирпичей, стоял оцинкованный бачок. Кружка на цепочке. Григорий заливал жар водой. Теплая, пахнущая тиной, она еще больше распаляла жажду. Григорий время от времени позванивал домой, с надеждой считал безответные гудки и в сердцах бросал трубку: не жизнь — сплошное измывьё. Ох, прав дед! Говорил же: «Гришка, с такими кралями, как твоя, токо шашни крутить». Вот… К тому и клонится дело. Откуда они, старые, такой прозор имеют?
Когда отправились домой, уже начало светать. Линяли и гасли звезды. «Тик-тик-тик!» — то тут, то там пробовали голоса зорянки-варакушки. Совсем рядом, в зарослях ивняка, спохватилась сорока: «Не проспала я?» И вот уже затрещала на все болото: «Берегитесь, тут идут люди!» Беспокойная, перелетала с куста на куст, сопровождая идущих.
Григорий, прислушиваясь к голосам птиц, что-то рассказывал о Москве, читал стихи Сергея Есенина (на выбор, под свое настроенье!) да так укачал ими собеседника, что тот вздохнул даже, входя в общежитие:
— Ох, и тоски в тебе!
У дверей Фильдинга остановились. Пыжов оробел. Страшили не переводчик, даже не Евланьюшка. Он боялся самого себя. Сдержится ли, не наломает дров?
— Может, плюнем? — сказал он. Голос прозвучал жалко. На душе сделалось совсем гадко. Ощущение было такое, словно бы должен переступить через что-то, пусть не святое, но важное, именуемое приличием. Но парень уже тарабанил в дверь.
— Мы никому не позволим жизнь баламутить! — говорил он твердо, категорично. Григорий слушал и не думал о ценности этих слов. Сегодня, когда ему тяжело, они его ободряли, а завтра… Для него, бесшабашного, всегда было сегодня, а завтра… Он еще не умел думать о завтра. И, несмотря на мучительные сомненья, в душе все же был благодарен парню, как недавно еще старику-профессору.
Фильдинг открыл дверь с мыслью: кого несет в такое время? И, увидев мужа Евланьюшки, побледнел. Бескровными губами прошептал потерянно:
— Проходите.
