Да, тут Евланьюшка! Примолкшая, сидела за столом. Даже не глянула в сторону мужа. Потянулась к бутылке, плеснула в стакан вина — и цедила сквозь зубы. «Совесть козлячья! — чуть не вскрикнул Григорий. — Манерничаешь?» Выпив, она взяла из вазы пряник, черный, напомаженный, но, не откусив и кусочка, принялась крошить. И Григорий, и его спутник, и Фильдинг долго смотрели, как мелькают ее изящные пальцы, словно в этом движенье было что-то необычное.
— Понятно, — первым опомнился комсомолец. — Так завтра и доложим: Фильдинг разбивает семью. Аморальное дело!
Евланьюшка вскочила, сверкнув глазами:
— Кто вы такие? По какому праву вломились? Я вас звала? Или он приглашал? — она показала на Фильдинга. — Мы говорили о работе и… Вон отсюда! Не мешайте нам.
Григорий вздохнул: ох, глаза! Как тогда ночью, когда она разбудила его взглядом. В них было что-то змеиное, черное, жуткое. Он мог теперь и уйти: удостоверился, что у жены — новый поклонник, далеко не Хазаров. Без чести, без здоровых принципов. И слова тратить не захотелось.
Но парень втягивался в разговор:
— Ночью с переводчиком… о работе? Не темни, Ева. Мы не от морской пены родились. И знаем: он тут многих девочек… о работе просвещал.
— Вы хамы! Вы… — Евланьюшка схватила вазу и запустила ею в нежданных гостей. Парень из комсомольского патруля, стоявший к ней ближе, увернулся. Ваза угодила в Григория. Упала — и вдребезги. Пыжов схватился руками за лицо, будто его ослепили. Какой-то миг стоял так, а потом…
В общем, ударил жену. И Фильдингу двинул — в подбородок, так что зубы счакали. Переводчик не защищался. Даже слова не проронил. Но рука, холеная, с отрощенными девичьими ногтями, поползла по столешнице: что тут есть? Попалась чайная ложка — оттолкнул: не надо! И дальше. Вот пальцы нащупали ножницы. Рука стиснула их, замерев и спрятавшись до поры до времени за спиной хозяина.
Парень из патруля не ожидал этакой схватки. С трудом унял Пыжова. Воспользовавшись затишьем среди мужчин, Евланьюшка поправила прическу и, вскинув голову, пошла к двери, на ходу сказав комсомольцу:
— Будешь свидетелем.
Когда за ней захлопнулась дверь, Фильдинг возмутился:
— И сволочи вы! Женщина с благородным порывом уговаривала меня взять отстающую бригаду. Вроде новый почин… И зуботычину получила!
— Замолчи! — выкрикнул Григорий. — Новый почи-ин…
— Ты на меня… не очень, — свободной рукой Фильдинг провел по губам, посмотрел: есть ли кровь? — Если еще при мне ударишь Еву, я…
— А-а, — пропел в ярости Григорий. — Что сделаешь?
— Убью, — спокойно, убежденно отрезал Фильдинг.
— Да я тебя, длинноногого тарбагана!..
— Больше шумишь. А я, запомни, убью. Без крика.
Григорий рванулся к нему, но комсомолец был начеку — удержал и вывел в коридор.
— Ты поступил по-мужски, — сказал он. — Но, понимаешь… Придется отвечать: побои — пережиток прошлого.
— Отвечу! — в сердцах бросил Григорий. — Спасибо за помощь.
И пошел, махнув сразу обеими руками.
Через день в красном уголке «Строймартена» состоялся товарищеский суд. Пыжов переживал, поглядывая на дверь: вот сейчас зайдет Хазаров, поднимет густые черные брови и качнет головой: ну и товарищи у меня! Когда Григория о чем-нибудь спрашивали, он говорил одно и то же:
— Глупо все, глупо… Понимаю…
И разговор вначале долго не вязался. Но удивительное дело: собирались судить мужа, а принялись за жену. Особенно женщины. Как это так она, имеющая семью, запирается на ночь с мужиком да ведет разговор
— Час взаперти говорят, два говорят, до утра работу вспоминают. И поспать, грешным, некогда…
— Дурачками прикидываются.
Евланьюшка раскраснелась, слушая. Дышала, как загнанная, затравленная волчица. И смотрела так, словно выбирала: на кого же броситься? Взяв слово, она начала с вызовом:
— Женщине нашей Советской властью дана свобода. А вы, затурканные, все не привыкнете к тому. Замужняя женщина не может встретиться с мужчиной? Если встретилась, значит, между ними была греховная плотская связь? Одумайтесь, что вы говорите!
— А как это выглядит с точки зрения этики? — спросили у нее.
— Давно пора покончить с вашей рабской этикой! — злобясь, выкрикнула Евланьюшка и села.
— То есть что? — встала пожилая женщина. — Нас призывает эта куколка: давайте побросаем семьи и пойдем интересны разговоры искать, угощенья пряничны — свобода! Что ж после такой свободы получится? — я спрашиваю. Дите пускай заревется, муж… Да подумашь, бабий владыка! Нет, девоньки, брак — не токо любовь, хиханьки да хаханьки — это и…
— Обязанность, — подсказали ей. Женщина обрадовалась:
— Вот-вот! Обязанность…
Суд незаметно вылился в диспут. Позицию Евланьюшки дружно осудили. Но убедить не удалось. Евланьюшка ушла обозленной, не дождавшись конца разговора.
Григория она встретила дома с холодным презрением:
— Я подаю на развод!
Пыжов словно и ждал этого. Взял лист бумаги и написал аршинными буквами:
