— Так, выходит, и вы… Комвузовка напела? Ясельки вместо мартена строить! А вы улыбаетесь ей. Молодец, Татьяна Трофимовна! Личная обида… Да не в ней дело! Могу я, советская женщина, встретиться с человеком и о делах поговорить? Эстетику мне пришили… Она, чтоб эстетику-то соблюсти, может, потому и собирает скопом всех мастеров, бригадиров? Когда надо и не надо…
— Этика, а не эстетика, — вздохнул Рафаэль. Встал и зашагал по кабинету. Недовольный, сердитый: — Все у тебя так вот… приблизительно? Словечки одни. А ведь оппортунизм, троцкизм, агностицизм — это не клички вроде Дон-Жуана, Скотинина, Обломова. Это страшное политическое обвинение. И ты, только-только начавшая прозревать, с легкостью кидаешь их направо и налево. Плотник вдруг у тебя оказывается агностиком!
— Но все-таки я поступила принципиально. В хозяйственном-то отношении. Стройке не хватает лесоматериалов, а кто-то ворует. Враг почти ломится в двери, а мы уходим с мартена строить ясельки…
— Понимаешь, принципиальность — истинная! — не против человека, а для него. Кто как не Советская власть должна помочь мужику? Ведь он, когда дети будут под крышей, в тепле, за десять возов леса отработает. А ясли… Строили-то их в нерабочее время. Это раз. А два — сдали, и триста пятьдесят женщин вышли на работу. Это сила или нет? Вот настоящая политика.
Евланьюшка молчала.
— Запомни: наша правда, наша принципиальность — слуги народа. Начнем вот так, как ты, устраивать бури в стакане воды — и обратимся в жалкую кучку людей. Мы сильны тем мужиком, которому помогли. И ради него, если уж на то пошло, революция свершена. Так что… если кто попытается сбить нас с верного пути — мы сами уберем того…
— Мне это не грозит, думаю.
— Как сказать! Ты почему не выполняешь партийное постановление: каждый комсомолец и коммунист в неделю раз отчитывается в своих коллективах за проделанную лично им самим работу?
Это решение Хазаров провел, чтобы поднять ответственность коммунистов и комсомольцев, работающих на строительстве. И он сам первый подал пример, в день по нескольку раз выступая в бригадах.
— Коммунист, комсомолец, — сказала Евланьюшка чужим голосом, согласно Устава, отчитываются или на бюро, или на своем собрании. Так что… не заставляйте меня на бригаде о своей работе говорить.
— Вот как тебя заносит! Партия и комсомол — передовые отряды рабочего класса. Класса, который взял власть в свои руки. И мы будем перед ним отчитываться. А с тебя придется снять спесь.
— Не связывайтесь, Рафаэль Иванович. Вы же знаете: я — мстительная.
— С твоей стороны, Ева, грозить мне — это глупо и смешно. Я тебя серьезно предупреждаю: твои идейные шатания покрывать не стану. Приятельские отношения не в счет. Амикус Плято, сэд магис амика эст вэритас. Это значит: Платон — друг, но истина дороже всего.
Она вспыхнула, поднялась резко и спросила:
— Все? Я могу идти?
— Иди. Завтра чтоб отчиталась в трех бригадах. И доложишь парторгу «Строймартена». А я проверю. Да, следовало бы извиниться перед теми, кого необоснованно идейными противниками обозвала.
Весь вечер Евланьюшка проревела в пустой квартире. «С чего я поперек-то пошла? — спрашивала она. — Сказать бы: глупею без тебя — и точка. Хоть машинисткой возьми, чтоб рядом быть. Только говори, что делать, — все в точности исполню! Ведь услыхала твой вздох: ох, как мне мешают эти неразворотливые американцы! — и сразу погнала их из управления. Пример другим!
А тут… И вправду глупею! Где взять силы, чтоб удержаться? Кто может так, как он, одушевить, возвысить, окрылить? Григорий говорит умно… Не Григорий говорит — Хазаров. Только Гришкиными устами… Но все-таки говорит? И — дело?..»
То, что даже брошенный муж поднялся в глазах Рафаэля выше нее, Евланьюшку взволновало больше всего. «Ты смеешься, жизнь, жизнь постылая! Да спотычки мне готовишь — разны, разные. Пишет Гришка стихи глупые. Я ж пою — слезы катятся, радость светится. Я ж пою — сердце трогаю. Хвалят в голос все Евланьюшку: тебе же петь да петь, а нам слушать — не наслушаться. И целуют руки, как у барышни. Так что ты топчешь меня в грязь липучую?..
Отступись от меня, жизнь постылая! Я любви хочу, света-радости. Без нее, струйной, сохнут крылышки-и, стынет кровь. И не требуй платы глупой: чтоб варилася в котле рабочем, чтоб душеньку, песню звончату, поделила с людьми пополам. Все ему берегу, все ему подарю, безоглядная, безотрадная-а…»
Евланьюшка собралась спешно: помирюсь — и муки долой! Фильдинг говорил ей, что Хазаров тоже живет в доме специалистов. Хотя и поздно, он не спит. Он читает. Он много читает. В его кабинете, обратила внимание, в шкафу в каждой книжечке закладки, закладки. Она не любит читать. Но тоже, когда помирятся, попросит книг…
У вахтерши она узнала номер комнаты. Впорхнула, не постучавшись. Ой-ё-ёшеньки! А народу… Хазаров, горячась, говорил:
