Потом снова говорила жена. Однако он плохо слушал. А чтобы не выказать волненья, повторял беспечно: «Не ожидал. Кого не ожидал, того не ожидал». Но окончание разговора с женой тронуло за сердце: «Приходи, любый. Делить тебя станем». Они спелись? Нашли общий язык?..
Убей бог, это очень скверно, когда женщины-соперницы находят общий язык. Скверно для мужчин: обязательно устроят кавардак. Все перепутают. Даже день и ночь. Что он пережил, пока… пока избавился от наважденья, ее, Евиных, следов в душе…
— Что же я не спросил: а не принесла она мне милостыню? — спохватился Пыжов, когда уже положил трубку.
— Вы что-то сказали, Григорий Петрович? — не поняла секретарша.
— Ничего, ничего, — заторопился он. — Ко мне прибыл старозаветный инспектор. Будет смотреть: что я такое теперь?..
А в ушах все звучал и звучал голос Евланьюшки: «Ах, леший тебя подери! Меня, медуницу раннюю, лазоревую, из головушки вон?»
— Лет-то сколько прошло, — сказал он растроганно. — Ева, Ева…
В тот день, когда Григорий узнал, что Евланьюшка вышла замуж за Алешку Копытова, его братана по материнской линии, он надрался до чертиков. Так или иначе, но получалось, что жизнь страшно над ним издевается. Хуже-то ничего не придумаешь.
Григорий вел Семушку, а сердце тупо сверлила мысль: «За братана замуж… Я моложе ее на четыре года, а он? Мальчишка!»
— Папочка, я хочу покачаться, — попросил Семушка, когда они поравнялись с качелями. Мальчик с девочкой — Семушкины ровесники — медленно покачивались, о чем-то разговаривая. Качели поскрипывали. Григорию показалось, что это всхлипывает его душа. Он схватился за стропы, как за уздечку. И вроде не качели остановил, а горячего рысака. Нетерпеливо махнул рукой: «Кыш, мелюзга!» Но дети не сошли. Пыжову некогда было настаивать. Он едва дождался, пока Семушка взберется на доску. Вскочил сам. И раскачал. Мельницей закружились качели. А он погонял рысака: «Пош-шел!» Сначала запищала девочка: «Я боюся-а-а». Потом голос подал сын: «Папочка, я упаду. Я упаду-у!» Григорий не внял детским крикам, как будто уши заложило. Вроде и сам стал частью качелей. Их мотором. И небо, и земля — все смешалось.
Шею сломать не удалось — сбежались люди. Тоже закричали, требуя остановиться. Не дождавшись этого, кто-то из смельчаков вцепился в смертельную вертушку. Облепили ее, удержали. Дети были бледные. Особенно девочка, Ручонки занемели, пришлось взрослым разжимать пальцы.
— Ох, родненькие! — завздыхали бабы.
А Григория сорвали с качелей. Скопом, кому не лень, принялись тузить. Особенно усердствовали родители мальчика и девочки. Григорий не противился. Катался, извиваясь, на парной земле. Мял робкие иголочки первой зелени. И говорил, то замирая, то оживая:
— Еще… Да пуще! Мне, кажись, хорошо…
Словно не удары сыпались, а лился на него, шального, благодатный вешний дождь. Дородная старуха норовила ткнуть палкой:
— Напи-ился! Себя не помнишь — детей не трожь!
Семушка, очнувшись, кинулся на защиту отца. После, размазывая красную юшку по лицу, Григорий минуту-другую сидел на земле, боясь шевельнуться. Точно свалился с подножки поезда. В голове еще держался грохот вагонов, но уже отчетливо проступал вопрос: а целы ли кости? Люди, присмирев, обступили его и глядели с замершим любопытством.
— Прости меня, сынок, — виновато проговорил Григорий. На людей он не обращал внимания. — Я тебя никогда больше не буду пугать. Ты мне веришь?
— То-то! — все не унималась дородная старуха. — Слово хмырика — до другой стопки.
Дальше они шли молча. Такого еще не случалось, чтоб они не разговаривали. Григорий постанывал, потирая зашибленные места. Он не замечал отчуждения сына.
— Ты меня, что ли, убить хотел? — остановившись у своего подъезда, спросил Семушка. И посмотрел на отца с пристальностью взрослого. Окаменевшее сердце Григория ёкнуло. Он обхватил сына так, словно его пытались отнять, и, прижавшись саднящим лицом, заревел по-бабьи, горько, с подвывом…
«Ах, леший тебя подери! Меня, медуницу раннюю, лазоревую, из головушки вон?»
«…глянуть хочу на своего Гришеньку».
— Запоздала ты, Евланьюшка. Запоздала, Ева Архиповна. Этак лет на тридцать. Нет твоего Гришеньки: сгорел без дыму. Так, Ева, медуница ранняя, лазоревая…
Горюч был тот давний, но памятный пожар. Бездымный, душевный пожар. Ночи закостенели. Сам высох, как поломанная ветка. Кажется, и шебаршил на ветру. Товарищи смеялись: «Вот любовь! Голову теряют — куда ни шло. А комплекцию… уже худо!» Завидев, говорили: «Гриша несет свои святые мощи».
До слез умилялся безделушками жены. Семушку отчитал жестоко лишь за то, что сломал
