Потянулась к белому пупырёчку звонка. Мысль ожила, заметалась. Евланьюшка доругала скульптора, изваявшего бюст Хазарова. «Для красного словца, что ли, говорят: глаза — зеркало души? — вопрошала она гневно. — Вот хороша душа у Рафа, когда глаза пустые, аптечные!» О душе Хазарушки она помолчит. Довольно и того, что о глазах сказала. Она-то точно знает, что они — зеркало души.
И успела подумать: вот в садик бы кукушку заманить. Да вечером-то, перед сном, чтоб она куковала: ку-ку, ку-ку. А Евланьюшка бы считала бисер слез своих, уколы горюшка и годы — шаги сонной, неторопливой вечности.
— Ой, ошеньки! У соседей бы, что ли, справиться: змей он, Гришка-то, или человек? — Евланьюшка снова осенила себя крестом и попросила бога не оставлять ее беззащитной. Зажмурившись — будь что будет! — она позвонила. Далекий звон отозвался в сердце тревожным колокольным набатом.
За дверью послышались легкие торопливые шаги. А словно по спине кто-то шагал в-ледяных башмаках. Она не только слышала и те, и другие шаги. Она ощущала их.
— Ты, Грицю? — послышался нежный голос, и дверь распахнулась. Евланьюшка увидела миловидную женщину в белой расшитой кофточке. Этакую кысу. Ба-ах! Вон как взгляд-то, игривый, бесовский, брызжет радостью. Вроде не баба, а девочка семнадцати лет… И чуть не уронила Евланьюшка сумку: и тут счастье! И тут живут — дай те боже! Напрасно старалась… Не нужна ее водка, консервы, говяжья печень…
— Ой, я обозналась! Простите, — женщина рассмеялась. — Муж всегда так звонит. Будто пожар в квартире и без него сгорит все дотла. А ключи в кармане. Простите, пожалуйста…
Женщина взяла ее сумку и снова сказала:
— Простите. И прошу вас, — жестом пригласила в квартиру.
У Евланьюшки одеревенели ноги. Как стронуться? Может, сказать: «Ой, девонька! Да я, милая, ошиблась этажом. Ты тоже прости меня. Старость — не радость»? Но отступать, оказалось, поздно: «кыса» поняла, кто перед нею. И теперь глядела так, будто ждала ее всю жизнь, ждала напряженно, мучительно, с болью, и вот, когда терпенье иссякло, опасенье прошло, боль прогорела и забылась, она явилась вдруг. Зачем? — спрашивается.
— Да проходите же! — вяло, но уже нетерпеливо проговорила «кыса». И взгляд ее, только что радовавшийся, метался теперь с предмета на предмет. Евланьюшка заметила: жизнь не трепала, знать, ее. Не умела «кыса» прятать чувства. И мучительная растерянность, и досада, и страх — все, все читалось на ее личике.
Евланьюшка шагнула через порог. В дальней комнате, гостиной, где когда-то стоял письменный стол Рафаэля Хазарова, вдруг что-то загремело. Металлический голос — словно это сам рок возмутился ее приходом! — возгласил:
— Чего вы, глупые, ждете? Топчите ее, топчите! Иначе…
Евланьюшка даже шагнула обратно к двери: ой, ошеньки! Да кто это так расшумелся?
— Спектакль передают, — суетясь, не зная, с чего начать разговор, вовремя пояснила «кыса». — Очень интересный. Проходите быстренько в комнату. Скоро и Григорий Петрович придет.
— Да не хлопочи, не тревожься, ласковая! Ой же, ошеньки! Я и зашла-то глянуть одним глазком: как родненький Семушка да и сам Гришенька поживают? Я ведь болею. Так болею, что не денечки, минуточки мои сочтены-ы. Вот и коты черные под ноги кидаются. Нехорошее, уж такое нехорошее сны вещают! А гадалки… Как меня пужают гадалки! Дальняя, невозвратная дороженька предстоит тебе, милая Евланьюшка…
Наговаривая, Копытова шла в комнату и поражалась: «Ба-ах, да у них полы коврами устланы! Как у турков… Вот и гляди ты на Гришку! Да как он не запил? А любил, любил-то… И не запил. Дивушко мое! Диво дивное…»
— Григорий Петрович, вас просят к телефону.
Пыжов надел китель с погонами подполковника и четырьмя рядами орденских колодок — приглашали-то не на кафедру, свою, военную, а в приемную ректора. Глянул на ребят, помогавших оформлять учебный кабинет, на часы и тогда только заспешил: «Время-то… Батюшки, как бежит! Мы же с Надей собирались в гости. Ну, будет выволочка от домашнего генерала: опоздал!»
— Ребята, по домам. На сегодня хватит.
Звонила жена. Он так и думал! Но почему через приемную ректора? У них гостья. Кто? Дурачась, жена просила отгадать. Он перебирал женщин, которых знал. И не угадывал. А жена понуждала:
— Еще, Грицю, еще. Повспоминай.
Ну и ну! Что там за гостья? Григорий, ничего не придумав, отшутился:
— Закину загадку за грядку. За тын, за колоду, за белу березу. Аминь. Сдаюсь на милость победителя.
В трубке раздался смех: «Он сдался! На нашу милость…» И тотчас услышал голос… Чудный голос. Редкостный. Который бы… кажется, и оглохни, а все равно узнал. Но как же он изменился! Батюшки мои!..
— Ах, леший тебя подери! Меня, медуницу раннюю, лазоревую, из головушки вон? Прочь, прочь, заботушки! Ворочайся-ка побыстрей — глянуть хочу на своего Гришеньку…
— Ева?!
— Ба-ах, узнал!
