Поднялась на мост Евланьюшка. Навалившись грудью на перила, нестерпимо горячие, предалась воспоминаниям: а речка-то была!.. Евланьюшка пришла к ней впервые… Да в тот день, когда ее хотели вздрючить за американских специалистов. Что выгнала их. Но обошлось. Однако и поработали! Незнакомое дело, в новинку… Вот тогда и пришла сюда. Вода была знобкой, колющей. И, как слезинка, прозрачной. Пила Евланьюшка и умывалась. Пила и умывалась. А потом, скрытая от людей тальничком, сидела на коряжке и студила взопревшие в сапогах ноги. И глядела на небо, чистое, ласкающее, как эта речка. Евланьюшке хотелось вспорхнуть и раствориться в сини милым звонким жаворонком. Она закрыла глаза, чтобы, представив, еще раз пережить, перечувствовать те счастливые минуты в парткоме. Как ей сегодня благодарен Раф! Сколько в его взгляде нежности, теплоты! «Он любит! Любит меня, — шептала она. — Но надо быть достойной. Надо всегда искать новое. Искать, искать…»
Да вот… помутила любовь разум. Вздохнула Евланьюшка, глядя рассеянно, с печалью на реку, будто она, изменив, унесла все, что предназначалось ей, тогда еще молодой. Поила и оделяла счастьем уже других, для нее же обмелев и пересохнув навсегда.
«Твоя улица через квартал от моста», — словно кто-то подсказал ей. И она безропотно согласилась:
— Да, моя улица через квартал…
И пошла. Как ни тяни, а чужого веку не знаешь. Когда-то тоненькие, хилые деревца разрослись, постарели. Многие, как люди, хворали. Корявые стволы сдавлены круглыми наростами. А от иных остались пни. Возле одного, не успевшего потемнеть на срезе, Евланьюшка остановилась. Наклонившись, похлопала ладошкой. Она помнила этот тополь. Он рос на углу их улицы. Ему все не везло: то ломали, то обдирали кору. И однажды — откуда-то они возвращались с Григорием — муж выбрал уцелевший черенок и воткнул в землю. Так что это был тополь ее Гришки…
Улица утопала в зелени. Здесь было много тени и прохлады. Евланьюшка даже вздохнула свободней: все последние дни ее печет и печет безжалостное солнце. Словно даже гонит сюда, не давая возможности толком подумать.
Дома изменились. И она долго не могла понять — чем? Но по цвету кирпичей определила — надстроили еще по одному этажу. И светлей стали дома. Рамы окон, балконы покрашены не грязно-коричневой охрой, а синей эмалью. И перед ней даже меркнет небо.
На углу дома, на табличке, ей показалось, написано странно знакомое слово. «Ба-ах, башеньки! Да не может быть!» — не поверила она своим глазам. Подошла ближе. По мере того как оглядывала надпись, лицо ее бледнело и бледнело. «Нет, нетушки!» — шептали бескровные губы.
На табличке было написано: «ул. Хазарова, 33».
«Как же? — совсем потерялась Евланьюшка. — Я взяла его… у этих людей. Он мой! Только мой! И… они обокрали меня?!» Она-то, дура, все эти годы думала, что он жив только в ее душе, а его оттуда изъяли. И она не вернет. Не может вернуть. Она беспомощна. Уж лучше бы у нее украли все деньги. И документы. Даже последнее платье. И тогда бы она не была так раздавлена.
«Нет же! Это другой Хазаров…»
В ней еще нашлись силы, чтобы двинуться дальше. Она торопилась, не зная, куда и зачем. На другом доме была такая же табличка, лишь с иной цифрой — «ул. Хазарова, 31». Она, тяжело дыша, переходила от дома к дому, словно гналась за самим Хазаровым, боясь, что не настигнет, боясь, что с ним что-то случится. И вдруг столкнулась с ним лицом к лицу! От неожиданности она, толком еще не осознав, что это он, лишилась чувств. Присела безмолвно, точно намеревалась сорвать с клумбы цветок, да не рассчитала, повалилась на бок.
В скверике было людно. Евланьюшку привели в чувство, усадили на лавку. Она не замечала своих добровольных сестер и братьев милосердия, не очень умелых, но искренних. «Вот, знать, где стережет меня смертушка злая-а, кусучая да нечаянная. Рысью-кошкою прыг на голову — и нет Евланьюшки», — подумала Копытова и, набравшись духу, воззрилась на гранит — красный, как загустевшая пролитая кровь. Да он ли, ее Хазарушка, тут? Не ошиблась?
«Волосы, лик — его. Что его, то его. Но глазоньки… Боже милостливый! Я заплачу… Я заплачу горькими слезами: не Хазарушкины глаза. Нет, нетушки. Стылые, суровые… Ослепи того, боже, кто сделал их такими: не знал он, что в глазах Рафа жила любовь — я! Я, грешная, неразумная. Иль глаза мужика не бывают нежными? У дитя неразумного я спросила однажды: а нравятся ли ему глаза дяди Фореля?
«В них есть солнышко, мама», — получила ответ.
Его солнышко могло ласкать и греть, могло жалиться, и палить, и жечь, могло прятаться. Ой, боялась я этих глазонек без солнышка! Неулыбчивы, глядят пристально! Не схоронишься, и не спрячешь взор свой.
Не молчали глаза говорливые. Они жили с утра до ночи. Глазки-глазоньки-и, реснички загнуты… Я, красавица, вам завидовала. Я ж мечтала, глупа, глупая: ох, родилась бы дочь от него, с моей красотой, с его глазоньками… Отчего ж сейчас я сижу перед ним — они немы и блеклы?..
