Поддавшись порыву, он резко, но не грубо привлёк её к себе, прижав к груди, зарываясь рукой в мягкие шелковистые волосы и удерживая за плечи. Эва лишь прерывисто вздохнула от напора и неожиданности, а потом сделала то, чего так сильно хотела. Это было простое желание. Очень незатейливое желание. Она крепко обняла его, тесно прижавшись, устроившись в его тёплых руках. Погладила широкие плечи, завела холодные пальчики под рукава футболки, почувствовав упругие напряжённые мышцы. Хотелось зажмуриться и замурлыкать от удовольствия, от животного удовольствия. Раньше она и представить не могла, что простое прикосновение, или подобный тактильный контакт может быть таким желанным, таким приятным и всепоглощающим. Потом Эва слегка отстранилась, провела кончиками пальцем по подбородку, тем же знакомым ему жестом и поцеловала его. Поцеловала в губы, легко, воздушно, а он не шевельнулся, только держал её в руках, позволил ей это сделать.
— Холодные, — хрипло шепнул он, тронув большим пальцем её губы.
— Лёд…
Договорить она не успела. Он стиснул её, приникнув губами в настойчивом и крепком поцелуе, отдавая ей своё тепло, свой жар. Она не смогла бы пошевелиться… даже вздрогнуть не смогла бы… для этого не было места. Он сжал её железными тисками, сжал неистово, будто боялся, что вырвется, а она не собиралась этого делать. Совсем не собиралась, все мысли вылетели из её головы, осталось только ощущение его мягких тёплых губ и прикосновение горячего языка к холодной нижней губе.
Тепло. Его тепло. Оно разливалась в ней. Зудело в кончиках пальцев. Скручивалось в животе, разгоняя кровь и кружа голову. Она задрожала, он оторвался от неё. Оторвался с трудом, тяжело дыша. Уткнулся в её шелковистую щеку, целуя и поглаживая губами нежную кожу.
— Спасибо тебе, — казалось громче, чем шёпотом, говорить просто невозможно.
— За что? — спросил, откинув её длинные волосы на спину.
— За то, что беспокоился обо мне.
— А ты думаешь, я беспокоился? — поцеловал, коснулся кончиком языка бьющейся жилки на шее.
— Думаю, да… — с трудом выговорила она.
Замер, потом провёл руками по её спине, завёл руку под волосы.
— Ты права, я очень беспокоился, — в его тоне не было игривости. — И если я ещё хоть раз не смогу до тебя дозвониться…
— Я поняла, — она прикрыла ладонью его рот, — следующее отделение, которое мне придётся посетить в той больнице, будет хирургическое. Видимо телефон пришьют ко мне.
Ян держал её в руках, чувствовал её сладковатый запах — запах ванили и магнолии. И только ему одному было известно, как он сдерживался, чтобы не содрать с неё этот кусок ткани, именуемый сорочкой. Кусок тончайшей материи, мешающий ощутить её целиком, ласкать каждый сантиметр атласной кожи. Он ясно осознавал, что его первое влечение переросло в дикое желание и теперь стало потребностью, физической потребностью в ней, такой же потребностью, как дыхание.
Эва снова приникла в его рту, попробовала его на вкус.
— Эва, — она узнала этот тон, от которого мурашки пробегали по спине, собираясь где-то между лопаток, заставляя вздрагивать всем телом, даже без прикосновений.
— Я поняла… — она отодвинулась от него, — а то через шесть секунд на мне не будет сорочки.
Ян окинул её медленным взглядом.
— Две, — сказал он, поднимаясь с кровати. — Сегодня мне хватит двух.
— Ян, — она остановила его у двери, — А ты долго будешь на работе завтра?
— Ну, четвёртое совещание я не смогу отменить, но постараюсь пораньше. Спокойной ночи, Эва.
— Да, — она довольно кивнула, — Спокойной ночи, Ян.
Эва вышла из своей комнаты только к полудню. А вернее, выползла, а ещё точнее — заставила себя выползти. Потому что при мысли о «сорбентовой» диете желудок у неё сворачивался в узелок, а глаза сами собой закрывались, приглашая ко сну.
Будучи плохим пациентом, самым ужасным, какие только могут быть на свете, она уже жалела, что так опрометчиво пообещала Яну есть всю ту гадость, что он для неё купил, и только мысль о предстоящей поездке во Францию грела душу, мотивируя на соответствующие подвиги. Она даже была готова целую неделю есть овсянку Селесты, лишь бы не видеть тюбики с прозрачной субстанцией, напоминающей загустевший канцелярский клей.
Но это тоже не помогало.
Набравшись наконец мужества, она подошла к шкафчику, где, дожидаясь своей очереди, лежали её «волшебные тюбики». Горестно вздохнув, выдавила гель в столовую ложку и, передёрнув плечами, проглотила. Вкуса у этой «еды» не было абсолютно никакого, но «неживая» консистенция вызывала рвотные позывы.
«Ну, вот! Дело сделано! Первое нападение я пережила, ещё три!»
Терпеть эти истязания нужно было четыре раза в день, а это уже систематическая атака организма.
После приёма лекарства минимум час о еде можно и не мечтать, и Эва решила прогуляться там же, где и была вчера — заглянуть на пирс, поболтать ногами в тёплой бирюзовой воде, и сказать себе «Какой чудесный день!»
