Саде остановилась перед дверью Килиана, постучала и дождалась, пока он откроет. Затем они перебросились несколькими словами, и она вошла в комнату.
Бисила опустила голову, с силой выдохнув воздух из легких. Лицо ее пылало, в груди все жгло как огнём, глаза были полны слез. В эту минуту она рухнула с вершины счастья в бездну отчаяния.
Итак, ей лучше расстаться со своими фантазиями.
Лёгким шагом она прошествовала в сторону двора Обсай, стараясь взять себя в руки и прокручивая в голове множество вполне логичных доводов. Чего она, собственно, хотела? Она замужняя женщина, а он холостой и, следовательно, свободный мужчина. Он имеет полное право проводить время с женщинами. А кроме того, они с Саде вместе уже несколько лет — так почему бы ей не навестить любовника? Только потому, что перекинулся несколькими словами с замужней медсестрой? И потом, разве сама она не спит с мужем, получая при этом удовольствие?
Когда Бисила вернулась домой, на остров опустилась глубокая ночь. Женщины разжигали жаровни у дверей бараков, и дрожащие языки пламени заставляли плясать на стенах чёрные тени. Услышав детский плач, она узнала голос Инико. Она ускорила шаг, постаравшись сосредоточить мысли на ребёнке. Когда Бисила вошла в свой маленький домик, она уже почти успокоилась. Моси улыбнулся и протянул ей сына. Бисила взяла его на руки, зашептав что-то ласковое на буби.
Снаружи послышался бой барабанов, и Моси открыл дверь.
Соседки выбегали на улицу с бутылками и стаканами, чтобы оживить праздник. Редко выдавался день, когда бы здесь не устраивали весёлых танцев после тяжёлого рабочего дня. Достаточно было любого повода: чей-то день рождения, объявление о свадьбе или беременности, чьё-то увольнение и возвращение домой. А в последнее время, кроме всего прочего, эти сборища приобрели ещё и политический оттенок. Нигерийцев тоже весьма беспокоило будущее Фернандо-По, поскольку от этого зависела их работа.
Бисила наблюдала за ними. Как и у неё самой, у всех соседок были свои желания, мечты и тайны.
К ним подошёл Экон, дал Моси стакан, и тот охотно его взял. Лиалия, жена Экона, протянула Бисиле руку, вошла в дом и села рядом.
— Инико замечательно себя ведёт, — сказала Лиалия по-испански с сильным нигерийским акцентом, поглаживая малыша по головке полной рукой.
— Даже не знаю, что бы я делала без тебя, — сказала Бисила. — Он проводит с тобой больше времени, чем со мной.
— Мне это нетрудно, — ответила та. — Ты много работаешь и всех нас лечишь. По-моему, ты устала, — заботливо склонилась она над Бисилой.
— Сегодня у меня был тяжёлый день.
— Здесь все дни тяжелые, Бисила.
Снаружи послышались громкие удары барабанов. Они вышли на улицу. Моси обнял жену за плечи и привлёк к себе. Бисила закрыла глаза, отдавшись монотонному ритму палочек, выбивающих дробь по полому дереву. Барабанный бой звучал так же, как вчера, как будет звучать завтра, отдаваясь от стен одинаковых маленьких бараков с серыми бетонными стенами и шиферными крышами, в которых ютились такие же семьи, как ее собственная. Это был ее мир, к которому она принадлежала.
Она не была какой-то особенной. Как и все, зарабатывала деньги, чтобы прокормить семью. Разница была в том, что другие нигерийцы мечтали когда-нибудь вернуться на родину, а они с Моси мечтали о собственном домике в городе. Пока же им приходилось довольствоваться местом в одном из одинаковых бараков с одинаковыми верёвками, на которых сушилось разноцветное, но все равно одинаковое тряпьё, а рядом на пыльной улице играли детишки, считавшие эту улицу и бараки своим домом; им не было дела до тех обстоятельств, которые держат здесь родителей, и они были здесь счастливы, как были бы счастливы в любом другом месте.
Она открыла глаза. Рядом с ней Лиалия дала Инико грудь, и он жадно припал к ней. У Лиалии было четверо детей, последний из которых — ровесник Инико, и ее груди были полны молока.
Бисила с нежностью посмотрела на неё. Если бы не жена Экона, ей пришлось бы бросить работу в больнице, чтобы нянчить сына, как делали все женщины, что сейчас веселились на празднике вместе с мужьями.
Моси наклонился к ней, чтобы поцеловать в губы; она машинально ответила на поцелуй. Но представила, как Килиан у себя в комнате, возможно, в эту самую минуту целует в губы Саде.
«Каждому своё», — подумала она — так же, как думала вчера, как думала все эти дни. Она не чувствовала ни ревности, ни беспокойства, ни даже прежней глубокой печали — лишь твёрдую уверенность, что прошлое и настоящее не властны над будущим. Времени не существует. Целый век ожидания — ничто в сравнении с той секундой, когда Килиан принадлежал лишь ей одной.
Она была рассудительной и весьма терпеливой. Более того: непоколебимо верила в таинственные знаки судьбы.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Килиан.
— Оба сказала, что ты уже несколько недель как вернулся. Если ты не приходишь ко мне, то я пришла к тебе.
