Вспоминаю этот огромный искусственный древний холм, вокруг которого не раз я бродил за последние тридцать лет. Не очень представляю, как можно было без экскаваторов и буров, только лопатами и ломами добраться за лето до центрального подножия его, поднимая землю из глубоких стволов в плетеных корзинах с помощью примитивных блоков. За год до этого на Гульбище, приметном деснянском мысу, археолог раскапывал большой курган Болдиных гор между Елецким и Троицким монастырями. Копать приходилось наудачу, не зная, лежит что-нибудь внизу или все это пустая затея. И никакого открытия бы на Гульбище не состоялось, если б Московское археологическое общество и черниговское земство не дали тогда археологу по 300 рублей. Эти деньги, однако, были за сезон истрачены и, как вспоминал позже Дмитрий Самоквасов, «в 1873, в 1874 и в 1875 годах раскопки были ведены мною на собственные средства». Подвиг! Однако ни в старых, ни в новых справочниках, рассказывающих о необыкновенных находках на Гульбище и в Черной Могиле, не воздается должного замечательному русскому археологу Дмитрию Самоквасову, о коем сегодня почти все забыли. Да разве ж только о нем одном? Как «не счесть алмазов в каменных пещерах», так не счесть в тысячелетней толще нашего народа истинных патриотов своей родины, «влюбленных, – по словам М. М. Пришвина, – в ту сторону прошлого, где открыты ворота для будущего», и за это дело готовых «зябнуть, голодать и даже вовсе погибнуть», не думая о признании своих заслуг современниками или потомками.
В звездном для Дмитрия Самоквасова 1872 году он сделал в Московском археологическом обществе доклад о том, что многочисленные городища на нашей земле – это останки городов раннесредневековой Руси. Он ссылался на многочисленные раскопки, собственные и своих единомышленников, на свидетельства летописей. Ведь в V веке князь Кий, согласно «Повести временных лет», закладывал города. И не только на Днепре! «Идущю же ему опять, приде к Дунаеви, възлюби место и
Приступая к работам в Чернигове, Дмитрий Самоквасов, наверное, предчувствовал открытие. Еще в начале века близ Черной Могилы был срыт для расширения ремесленного училища первый большой курган города. В нем нашли груды человеческих костей, железные кольца панциря, остатки кольчуги, медный сосуд, серебряные монеты и, главное, «серебряную тщательной чеканки (чистого серебра) отделку большого рога с резьбою и чернью гладкой и тонкой работы; узкий конец его был отделан в виде орлиной головки». А может быть, сокола? Ничего определенного нельзя сказать – попечитель училища сообщил в 1852 году в «Черниговских губернских ведомостях» о том, что у него «взял их в то время барон Сердобин; он умер, не известив меня о судьбе наших находок». В кургане на Гульбище в 1872 году были обнаружены медный щит, железный шлем, кольчуга, меч, копье, стремена, чугунный сосуд, костяные, медные, серебряные и золотые пуговицы, бляшки, пряжки, кольца, бусы, множество других предметов и слитков неизвестных вещей…
И вот – Черная Могила! Чтобы разрыть ее, вспоминал Д. Самоквасов, «потребовалось около трех месяцев времени, причем ежедневно работало от 15 до 20 человек», которым археолог, повторяю, платил из последних своих средств. Первая же находка превзошла все ожидания. На четырехметровой глубине лежали шлемы, кольчуги, железный котел, жертвенные ножи, бронзовый идол, стоящий на коленях, но все это отступало перед двумя другими находками. В земле вспыхнула золотая искорка, и Дмитрий Самоквасов дрожащими пальцами положил на ладонь золотую византийскую монету с двумя портретами и надписями. Тут же была найдена идентичная монета. Ученые установили, что они относились к концу Х века.
Однако еще более ценные находки были впереди. Вот они – два турьих рога, отделанные изумительной по совершенству серебряной чеканкой, которая до сего дня вызывает пристальный интерес искусствоведов, археологов, мифологов, историков. На очень небольшое изобразительное пространство нанесены поразительно ясные орнаменты из древ, цветов, чудовищ, среди коих в строгом композиционном ритме разместились реалистичные фигуры-силуэты драконов, двух орлов, двух маленьких собак, волка, петуха, и академик Б. А. Рыбаков пришел к твердому выводу, что вся эта чекань-живопись отражает «какие-то местные русские орнаментальные мотивы».
