Я стою у большого настенного зеркала, которое появилось в моей палате всего полчаса назад. Позади стоит мама. Мне безумно хочется взглянуть на себя, но мои веки скованы крепко-накрепко. Страх парализует и заставляет оттягивать это роковое мгновение, но я понимаю – так не может продолжаться бесконечно. Медленно поднимаю веки… и вижу пред собой урода.
Эмоции огромной волной накрывают всю мою сущность: жалко себя до одури, противно до тошноты и невыносимо больно. Если первого января мою плоть рвал пес, то сейчас этим занимается невидимый стервятник – я физически ощущаю, как кусок за куском страшная птица поедает мои сердце и душу. В эти секунды я умираю тысячу раз подряд.
«Почему это произошло со мной?» – единственный вопрос, который волнует, но страшнее всего понимание, что так будет продолжаться до гробовой доски.
«Лучше б я сдохла!» – второе откровение с этой минуты, навсегда поселившееся в мозгу.
С моих полутора глаз срываются слезы. Продолжать смотреть на себя нет ни желания, ни сил. В зеркало летит кулак. Осколки смешиваются с каплями крови. В ужасе начинает кричать мама, она оттаскивает меня от таких манящих острых стекол. Даже одно, самое маленькое из них, смогло бы решить все мои проблемы. Всего-то и стоит провести осколком по «чудом не перекусанному горлу», как говорят доктора.
– Лиза…
Я утопаю в маминых объятиях.
Чувствую себя чем-то старым, бесформенным – руки безвольно висят, плечи практически лежат на груди, даже сопли стекают на мамины плечи чертовски безжизненно.
– Лиза, все будет хорошо. Мы справимся. Мы переживем, – шепчет мама, но я-то отлично знаю, что «мы» здесь неуместно.
С этого дня началась моя интенсивная терапия. К горе из обезболивающих, которые я поедала день за днем, прибавилась горка не меньше – успокоительные и антидепрессанты. Я не особо разбиралась в лечебных свойствах каждого из них и очень сомневалась, что таблетки мне помогут, но послушно принимала их все. Неделю спустя я поняла, что начала терять связь с реальностью. Через две в моей голове прошлое смешалось с настоящим в такую кашу, которую не пожелаешь даже врагу. Я начала превращаться в зомби, путаться во времени и пространстве. Впервые в жизни мне не удавалось вспомнить кое-какие детали из прошлого: их блокировали препараты. Но от того, что я не помнила, какой была погода на Пасху в девяносто пятом или чем я завтракала пятого декабря девяносто восьмого, легче мне не стало. Первое января две тысячи первого я могла описать до таких мелочей, как, например, цвет отцовских семеек в то долбаное утро или карий оттенок глаз худосочной кассирши, продавшей малолетке три упаковки пива. Так, как я проклинала свою гипермнезию в эти дни, я не делала этого никогда.
* * *
