За полгода мне двадцать раз перекраивали рожу. Со мной практически ежедневно беседовали различные психологи. Мама не уставала твердить изо дня в день, что все у меня непременно будет хорошо, но… Раны на моем лице были слишком глубокими, и операции приносили пользы не больше, чем если бы мне делали примочки подорожником. Психолог, возможно, был бы полезен, если бы не моя долбаная сверхпамять, которая превращала слова специалистов в пустой звук. А самое страшное то, что я прекрасно понимала – мне никогда не избавиться от назойливого запаха псины, отравляющего мой мозг, как и от ощущения постоянного присутствия в моей шее острых клыков. В то утро из своего охотничьего ружья отец пристрелил Буля, но это ничего не меняет – его морду мне помнить до конца дней.
Никогда-никогда. Ни-ко-гда! Выражение «никогда не говори – никогда» для меня всего лишь пустой звук. Я знала, в моем случае НИКОГДА – это не просто слово – это мой крест.
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ30 мая 2001 года (четырнадцать лет, Клаве восемь)
– Лиза, чем занимаешься?
В моей комнате появляется мама. Я за последние месяцы не превратилась обратно в красотку, а мама за это время превратилась в бесполое существо. В молодости она носила прическу «Гитлера», но когда начала возиться с Клавдией по больницам – отрастила волосы и не забывала регулярно освежать свой натуральный ореховый цвет недорогой краской. Сейчас же ее седые пятисантиметровые корни молили о покраске. Провалившиеся глаза нуждаются в нормальном сне. Выпирающие на всех частях тела кости, обтянутые кожей, красноречиво кричат о том, что питаться ей нужно больше, а нервничать меньше. Но даже в подобном состоянии она выглядела лучше моего. У нее, по крайней мере, есть лицо, пусть и исхудавшее, осунувшееся, посеревшее. Даже за такое я готова продать душу Дьяволу.
Кутаясь в вязаную коричневую кофту до колен и сутулясь, мама неуверенно подходит ко мне, сидящей на полу, на ковре из фотографий.
– Ничем особенным, – как можно равнодушнее говорю и пожимаю плечами. – Решила подкорректировать свои фотоальбомы.
– О чем это ты?
Мама склоняется надо мной, уверенно уничтожающей булавкой свое ангельское личико на детской фотографии. Острой иглой, с остервенением, я соскребаю глянец со своего милого лица. Я быстро превращаю мордашку улыбающейся белокурой девочки в неаккуратную дыру размером с горошину.
– Лиза-а-а?! Господи! – Мама вырывает у меня фото, ее взгляд касается тех, что уже прошли «корректировку». – Боже мой, что ты наделала? – Она падает рядом со мной на колени и хаотично хватает разложенные вокруг фотографии. – Зачем ты это сделала? – в словах ужас и непонимание.
