По приезде мама устроила мне шикарный прием с воздушными шариками и тортом, на котором розовым кремом было написано: «С возвращением!» Клавдия тоже не осталась в стороне. Младшая сестрица самостоятельно смастерила гирлянду из цветных букв, вырезанных вручную из бумаги – «Добро пожаловать домой!». Было приятно, и я даже почти пустила слезу, почти. Никогда не была близка с сестрой. Может быть, у нас просто не было возможности: первые годы своей жизни Клавдия прожила в больницах, а потом мне была не интересна ее пусть не слишком здоровая, но хотя бы полноценная жизнь симпатичной девочки. В глубине души я ненавидела сестру и всячески пыталась уничтожить в себе это, но… Всякий раз как наши с Клавдией дороги на домашней территории пересекались, я видела в ней себя прежнюю: те же белоснежные локоны, та же синева глаз, милая улыбка на идеально гладком лице, которое я не могла уничтожить, вооружившись булавкой, как поступила практически со всеми своими детскими фотографиями. Клавдия была будто сделана родителями под копирку, а я чувствовала себя бракованным экземпляром. Первый ребенок не удался – не страшно, у нас ведь есть отличный образец номер два. Как я могла подружиться с сестрой, если, будучи номером один, на ее фоне всегда чувствовала себя недочеловеком низшей пробы? Она ни в чем не виновата, я это понимала, но не могла заставить себя полюбить свою младшую копию. Да и Клавдия никогда не горела желанием сблизиться со мной. Я, наверное, была для нее кем-то наподобие морского черта, уникальным внешним видом которого легко можно восхищаться, глядя на его фотографии, но жить с ним бок о бок – противно.
Дома все осталось по-прежнему, разве только отец, наконец, исчез из него, что ничуть не отразилось ни на маме, ни на Клаве. В доме стало чище, исчезли разбросанные повсюду носки и бутылки, и в кои-то веки не воняло перегаром. Все остальное осталось на своих местах. Вроде и не было у нас этого «отца» никогда. А наш старенький диван выиграл больше всех! Еще бы, по вечерам он теперь мог дышать свободно, стокилограммовая туша больше не продавливала его и не вытирала о него перепачканные в чипсах или куриных крылышках руки, а еще на нем больше никого не трахали.
Я не понимала тех детей, которые растут в неполных семьях и жалуются на «недолюбовь» со стороны отсутствующей половины. Такое впечатление, что дети матерей-одиночек перефантазировали на тему идеального семейства, которое обязательно должно быть сказочным, имейся в их жизни папочка. Им, скорее всего, никто не объяснил, что присутствие в доме крепкого мужского запаха, разбросанных повсюду носков и инструментов (молоток в кухонной мойке, или болгарка на диване в гостиной, или рассыпанные по веранде гвозди, смиренно ждущие своей очереди быть когда-нибудь заколоченными в долбаный трухлявый пол) и постоянное наличие на диване в гостиной полупьяного тела не делают жизнь ребенка счастливее. Так что вся наша семья, в особенности мама, даже не помышляла горевать, а дружно перекрестилась.
После праздничного обеда я побежала навестить Марковича. Старик в этот день был в образе садовника – подрезал декоративные зеленые кусты, растущие у входа с обеих сторон. Во рту сигарета, рядом дрыхнет преданная Роза, а неправильно разросшиеся кустарники быстро превращаются в ухоженных красавцев. До глубокой ночи мы делились друг с другом скопившимися за почти три месяца эмоциями, и только когда зевать стали чаще, чем произносить слова, я потопала домой.
Первое сентября и школа пришли быстрее, чем мне того хотелось: новый учебный год, новые взаимные пытки на прочность, очередные поражения и победы…
