Адвокат. Господин фельдмаршал, правда ли, что сейчас вы преподаете в Военной академии имени Фрунзе и обучаете высших офицеров неприятельской армии?
Паулюс (усмехнувшись). Это ложь. Результаты войны говорят о том, что меня не пригласили бы для преподавания даже в школу красных унтер-офицеров…
В зале оживление, смешки. Андрей стоит на гостевом балконе, наблюдая за возбужденной толпой…
<p>71. Нюрнберг. Дворец юстиции. Секция французских переводчиков</p>Андрей входит в кабинет, где работают французские переводчики. За столом только Татьяна Владимировна Трубецкая. Она кутается в теплый платок.
Вологдин. Татьяна Владимировна, я могу увидеть господина Розена?
Трубецкая (качает головой). Он здесь больше не работает. Остался в Париже. Да вам и не надо его видеть. Да, Павлик повел себя мерзко, но он считал, что это единственный способ разлучить вас с Марией.
Вологдин. Он должен ответить за это.
Трубецкая. Бог ему судья.
Вологдин. Бог?! Ну почему два человека, молодых и свободных, не могут просто любить друг друга?
Трубецкая. В том-то и дело, что вы оба не свободны. Вы скованы по рукам и ногам. За каждым из вас другой мир. И не просто другой, а – враждебный, с которым не может быть примирения.
Вологдин. Господи, да мы оба русские люди!
Трубецкая (задумчиво). Русские, да… Поэтому Мария поступит так, как и должно русской женщине.
Вологдин. То есть?
Трубецкая. Пожертвует собой.
Вологдин. Но ради чего?
Трубецкая. Не только ради матери. Но и ради вас, Андрей, да-да, ради вас.
Вологдин. Я не понимаю… почему?
Трубецкая. Потому что она не может иначе. Поймите, дело даже не в Павлике, не в его ужасном письме. Маша все равно не вернулась бы. Ведь ничем хорошим это для вас с ней кончиться не может.
Вологдин (дрогнувшим голосом). Что же мы с ней, прокляты, что ли!?..
Трубецкая (вздохнув). Это судьба, молодой человек. Вы же не бросите свою Россию… А она не сможет оставить свою…
Андрей, постояв, направляется к выходу, у дверей оборачивается.
Вологдин (решительно). Когда закончится процесс, я сам поеду в Париж!
Трубецкая (с грустной улыбкой). Кто знает… Может быть, когда-нибудь… Все будет иначе.
<p>72. Нюрнберг. 30 сентября 1946 года. Дворец юстиции</p>Судный день – день объявления вердикта. Зал и ложи забиты. Пресс-рум тоже. Журналистов великое множество. Гостевой балкон, кажется, вот-вот рухнет. В самом зале стоит такая тишина, что слышно, как техники в радиорубке отсчитывают позывные, проверяя аппаратуру.
Подсудимых на этот раз вводят не как обычно, вереницей, а по одному, с некоторыми интервалами. Они не здороваются друг с другом, а механически, привычно рассаживаются на своих местах. Рассаживаются по местам защитники. Занимают свои позиции переводчики. Тишину взрывает голос судебного пристава.
Голос. Встать, суд идет!
Появляются судьи. У лорда Лоренса в руках папка. Судьи начинают по очереди читать приговор.
В пресс-руме и в барах сыплются предположения, каким будет приговор. Повешение? Расстрел? Пожизненное заключение? Оправдание? У стойки бара западные журналисты заключают пари. Советские многозначительно и строго молчат.
В центре одного кружка Пегги во всем черном и черной шляпке.
Пегги. Господа, внимание! С тем, кто сообщит мне, кто что получит, я готова провести сегодняшнюю ночь! И я не шучу!
Мужчины взрываются одобрительными криками. Пегги обводит всех глазами, усмехается.
Пегги. Жаль, но я не вижу тут достойных!
