«Единочка, меня так волнует, скока же мы выдержим… имею в виду, в таком отдалённом режиме… мне же хочется – „всегда!“ вот чтоп потихоньку, сладко-сладко, – уж какие там белые вопли мирозданья – чисто шёпоты, счастинька, чисто шёпоты, и чтоп кормиться друг другом напролёт и, засыпая, раствориться в каждом тельце…, я с радостью отвечу на и за каждый лишний сантиметр Вашей зависимости… сантиментальный сантиметр… едининька, не пропадайте надолго, всюнечка моя ненаглядная, а то чё такое в натуре – три дни не вспоминать обо мне!!! куда это годится!!! Опять одна. И никто уже не будет знать, каким тёплышком был мой всюня, как он снился нонеча всеньку ночь нон-стоп адной гражданке и как его ладошки даже прожгли ей насквозь платие в некоторых местах…»
Ещё она называла эту переписку «аэротикой» – воздушной любовью: хотя та и передаётся по воздуху, но может зажигать сильнее, чем прилипание к коже. И сам её стиль «зажигал»: витиеватый, вычурный, заковыристый, берущий за живое. Что-то ремизовское или розановское. Она писала в «забавном русском слоге», не имитируя его, а всерьёз, горячо, хотя и с примесью лукавой «падонкской» фонетики: как произносится, так и пишется. У неё было редкое чутьё на то, что его особенно возбуждало, – а может быть, она вылавливала такие намёки в его романах – и возвращала ему эти образы с удвоенной силой:
«Ограничение, смирение, смещение акцентов – вот путь. Можно ведь всего-навсего устроить Праздник Левого Сосочка, на который пригласить только один Указательный пальчик. И пусть Большой, Мизинчик, Средний и Безымянный плачут и капризничают, пеняя, что тоже хотят на бал. Нельзя. Зато после часа блуждания в районе шелковистого бутончика, растерянно напрягающегося под Вашими папиллярами, в которые перелились все имеющиеся чувства, Вы взмокнете, аки щучка, и температура зашкалит, как при гриппе. Вы заснёте выжатый и счастливый. Мечтая о том дне, когда в череде скромных праздников наступит неожиданный просвет и все заборы, правила и нормы будут сметены в слепом непослушании… Но и это всё не любовь, равно как и Ваша беготня за духовными горизонтами, а тока секс, тока голый, тупой секс. А что такое любовь – лучше Вам не знать. Ничо хорошего, уверяю Вас».
Вдруг он почувствовал, что поверх его страниц, всех томов его сочинений, она пишет свой роман, в котором он назначен центральным персонажем. Настоящий автор – она, а он только подмастерье, подмалёвщик, который своим «творчеством» приготовляет грунт для её невероятно яркого и яростного письма. Всё-таки в литературе он разбирался по самому высокому счёту, и если сам редко ему соответствовал, то мог ясно оценить слова на вес и вкус и трезво сравнить свои и её способности. Он понимал, что в своём зверином чувстве слога, в первобытно-магическом владении языком она далеко его превосходит. И если им выступить на поле чисто литературной битвы, легко положит его на обе лопатки. Когда она находила в его сочинениях какие-то шероховатости и предлагала свои замены, он, прежде чем принять, должен был слегка их затускнить, чтобы яркие заплаты чужого слога не слишком выделялись на его «ветхом рубище певца».
