Смешивали разные напитки, пробовали, оценивали, угощали друг друга из своих бокалов. Не заметили, как настала полночь.
– Ну всё, метро закрылось, – сказала она. – Родители сегодня уже не вернутся. Останешься?
Он остался.
Это было то же самое тело, которое когда-то, три года назад, убило его желание. Он узнавал его и не узнавал. Оно было таким же сильным и смелым. Если бы они боролись, она могла бы его перебороть. Но оно уже не было таким налитым и тяжёлым, как бы рвущимся из своей оболочки. Оно вошло в свои берега. И открывало ему брод через своё глубоководье. Оно отвечало ему, следовало за ним, и он вдруг впервые ощутил, что означают в отношении женщины такие слова, как «принадлежать» и «отдаваться». В его предыдущем, достаточно скромном опыте это подразумевалось. А что ещё она может делать, как не отдаваться? А с этим телом был другой, памятный счёт. Оно могло нападать, одолевать, покорять, присваивать… Именно поэтому сейчас столь новым и пронзительным было ощущение его отдачи. Гордой, на равных, но при этом знающей своё естество и призвание. Эта новая женщина не уступала ему в размахе и силе движений, она не поддавалась, а именно отдавалась, как отдаётся волна, подхватывая пловца и неся его на себе. Он режет её своим телом, а она, впуская его в себя, отдаётся ему силой встречного удара, который может его сбить, затопить, – но это всё равно отдача, она в природе самой волны. И чем круче она билась в него, тем сильнее он становился, её покоряя, в неё врезаясь.
Они коротко засыпали – и снова пробуждались, как будто выныривая из тихой глубины океана на шум и ярость волн. Чуть-чуть посветлело, точнее, посерело за окном, когда сильнейшим всплеском они опять сотрясли и оглушили друг друга. Разлепились, раскинулись в блаженной истоме.
– Три раза! – воскликнула она. – За такую короткую ночь. Ты классный! Кто бы мог подумать! А я у себя и со счёту сбилась.
В белеющем сумраке он смотрел на смуглоту её рук и ног, на то, что, оказывается, так давно мучило его, не давало покоя, – и видел её не лежащей с ним здесь и сейчас, а той, какую видел на школьных уроках физкультуры, когда она балансировала на бревне, вытягивая то одну, то другую ногу, лазила по верёвочной сети, прыгала через «козла». Напряжение мышц, матовый блеск упругой кожи. Прежнее влечение было сильнее того, что он испытывал сейчас. Но если вычесть из того влечения это, в остатке почти ничего не оставалось. Кажется, впервые за три года он испытал настоящий, глубокий покой…
Они проснулись, когда солнце уже вовсю играло бликами на стене, на постели. Он чихнул, как будто в ноздри ему попала солнечная пыль.
– Послушай, – сказала она, – мне нужно кое-что тебе сказать.
Он испугался этих слов и тех объяснений, которые придётся ей давать. Та девочка… Чувство вины заново проснулось в нём с этим утренним пробуждением, сиянием солнца.
– Не знаю, что ты подумаешь, – сказала она, – но не всё так просто. Я люблю одного человека. А он меня не любит. Наверно, так будет всегда. Я себе не принадлежу, собой не распоряжаюсь. Но мне хотелось ещё раз встретиться с тобой. Один раз. Понимаешь, один. И я так счастлива, что у нас с тобой был этот раз! Другого не будет…
Она его не провожала. Он шёл по свежевыпавшему, но уже подтаивавшему снежку, солнце сияло, умножая его белизну, и он чувствовал себя виноватым, но и счастливым, потому что ему удалось перевернуть страницу, на которой так долго была заложена книга памяти, и впереди было ещё много совершенно чистых страниц.
В институте они опять пробегали мимо, не здороваясь. Но теперь в этом не было боли и загадки, а скорее чувство полного выздоровления – и бережной, молчаливой, чуть ли не вечной любви друг к другу.
Через год в институте прошёл слух, что она вышла замуж за лётчика-испытателя. А ещё через год – что он разбился в учебно-тренировочном полёте. Кто мог проверить эти слухи? Да и кого это касалось? Все уже готовились к выпускным экзаменам. Да и она недолго прожила после окончания института. Никто из бывших одноклассников и однокурсников не знал, отчего она так рано умерла. А он ещё долго вспоминал её полёт в дверном проёме.
В большой университетской аудитории она сидела прямо перед ним, в ряду пониже, и он видел стопку книг, которые она принесла с собой на лекцию, и её руку, старательно пишущую в тетради, и завитки волос на шее. И всё это слагалось в такой обаятельный образ, что, когда они столкнулись лицом к лицу, он уже был немного влюблён. Прежде всего в её книги – именно те, которые сам бы хотел прочитать. К тому же оказалось, что она ему по росту, что у неё тонкая талия и высокая грудь. Разговор он начал с книг: когда она собирается вернуть их в студенческую библиотеку, чтобы он тоже мог их взять?
– Нескоро, – сказала она с оттенком сухости. – Впрочем, вот эту можете взять, она мне сразу не понадобится. Но через неделю верните.