Рижское взморье, несколько шагов вверх по дюне – и земля исчезает… Снял комнатку в большом частном доме, который на лето весь сдавался жильцам. Десять-двенадцать комнаток, все плотно заселены. В одной из них жила она. Нежное имя Лиля. Смешная, милая, грустная фамилия: Самокаткина. Из города Шахты Ростовской области. Работала в заводской администрации. Муж умер несколько лет назад. Она удивлялась морю, песку, простору, радовалась, как ребёнок, не верила, что такое бывает на свете. В её городе такое и присниться не может. Они быстро сблизились, были очень добры и внимательны друг к другу. Ни разу не поссорились. Много смеялись. Но в конечном счёте это была всего лишь приятная, возбуждающая игра мышц. Иногда ему чудился запах угольной пыли на её плече, но этого быть не могло, они каждый день купались в море. Вероятно, самовнушение от слова «Шахты». Ночевали то у него, то у неё, а когда уставали – врозь. Продолжалось это дней десять, пока у неё не кончился отпуск. Без иллюзий, без претензий, без страданий. Он думал о том, чтобы как-нибудь навестить её в Шахтах, заодно и узнать, какая она, настоящая жизнь в глубинке, но эти мысли быстро прошли.
Обитатель одной из комнаток, азербайджанец, хотя и говорил с акцентом, но умел удивительно точно подбирать слова. Наблюдая за тем, как он перебирается из её комнаты в свою, сказал добродушно:
– Ты лоснишься, как намасленный кот.
И это была правда.
Сам сосед тоже лоснился. На взморье он приобрёл подругу – красивую, рослую, с очень белой кожей, живыми умными глазами. Не понятно было, чем её привлёк, – разве что ростом, а может быть, красочной речью. Он с завистью наблюдал за их романом и даже чуть-чуть ревновал, особенно когда выяснилось, что курортом у них дело не закончится – она уезжает с ним в Азербайджан.
После отъезда Лили он полюбил вечерние прогулки вдоль моря – и встретился с Дианой. Юная, лет девятнадцати. Золотистые волосы, светлая кожа – внешность скандинавская. И фамилия Кронберг. Но по матери еврейка, и именно это наследие было для неё решающим. Они говорили в основном о том, как хорошо было бы уехать из СССР в Израиль, работать на благо своего народа. Больше говорила она, а он слушал, восхищаясь её красотой и ранней зрелостью суждений – но и побаиваясь её категоричности. Свобода, борьба, работа, родина, сионизм – всё это было прекрасно, но он был настроен более лирически, а эта нота в ней не прорывалась. Он так и не понял, чего она от него ждала, и сам ни на что определённое не отважился. Хорошо было подолгу с ней ходить вдоль моря в предвечерние часы, но ни разу не возникло такого, чтобы он решился взять её за руку или коснуться плеча. Всё было отложено на потом, когда она повзрослеет. Она и в самом деле писала ему регулярно, хотя и нечасто, а через год сообщила, что уезжает с родителями из страны. К этому времени он о ней уже не думал.
Поскольку с Дианой дальше разговоров не шло, да он особо и не страдал, однажды он пошёл на танцы – и в первый же вечер познакомился с Раей. У него забилось сердце, когда он услышал её певучий голос. После первого же танца они отошли к ограде – и долго говорили, глядя на танцующих, а потом и вовсе ушли с площадки, бродили по парку. У него в первые дни знакомства сжималось сердце: неужели она? Тоже еврейская девушка, но совсем другая: меньше идей, больше эмоций. Живые блестящие глаза, заразительный смех. Сразу чувствовалось что-то родное, семейственное; она заботливо спрашивала, как он живёт и чем питается. Уже через несколько дней он побывал у неё в гостях в Риге, познакомился с доброй и жизнерадостной мамой-врачом, вкусно пообедал и даже с благодарностью за гостеприимство принял ванну, поскольку в его хибарке такого удобства не было. С удивлением обнаружил, что вода сильно потемнела, хотя он каждый день купался в море. С Раей всё было как-то наполовину. Они обнимались и целовались, но она ускользала и была не готова к полной близости. Тяжело дышала, закрывала глаза – и отстранялась.