Его возбуждала эта смелость женщины, которая не боится своего возраста и с размаху бросается в накатывающие волны времени, оказываясь на хребте волны. Она в шутку называла себя «протейкой», в честь греческого бога морских зыбей и волн. Только Протей менял свою форму, чтобы убежать от людей, ищущих его мудрости, а она – чтобы вобрать в себя «мудрость». Всё мужское в нём она, пользуясь игрой созвучий и родством корней, называла мудростью, ласкала её, любовалась ею.
Она и свой возраст воспринимала как знак отличия. Мудрец не стыдится своего возраста, потому что именно с ним и приходит мудрость. Так и она оценивала свои годы – как мудрость женского знания, как радость делиться каждым желанием, отдаваться каждым прикосновением. Ей было что отдавать: за каждой клеточкой была своя история наслаждения, труда, переживания, верности, измены, и всей кожей он впитывал в себя её прошлую жизнь.
К тому же она умела мудро пользоваться своим возрастом, в отличие от подруг, о которых она ему подчас рассказывала, не называя имён. Все они были в тех годах, когда одни сердечные дела, амурные, постепенно переходят в другие, кардиологические. Ровесницы изо всех сил старались задержать время, омолаживались тёмной раскраской волос, которая по контрасту старила их лица. А у неё, благодаря седине, – наоборот: лицо молодело. И точно так же – казалось ему – молодело и всё тело. Кожа становится тоньше и суше – но тем ощутимее то, что переполняет её изнутри. Превращение массы в энергию – не только научный закон: он переживал это каждый раз, когда на его лёгкое прикосновение она отвечала чувственной вспышкой. Так случается не только с земными, но и с небесными телами, достигающими определённого возраста: масса уменьшается, а разница преобразуется в энергию, излучаемую звездой…
Писательское молчание, которое застоялось в нём, часто прорывалось словесно-чувственной лихорадкой, в которой он узнавал и стиль ежедневно им редактируемых и как будто въевшихся в подсознание романов. К сердцу, к рукам подступала речевая стихия, и он её выговаривал, даже не отдавая себе отчёта как: шёпотом, криком, а может быть, молча, про себя.
Я люблю твои морщинки, я хочу впитать их в себя так, чтобы в тебе не осталось ничего чужого и прошлого. Чтобы вся твоя жизнь перешла в настоящее. Ты отдаёшь мне всех, кто грезил тобой и ласкал тебя. Ты передаёшь мне ту власть, какую когда-либо имел над тобой их взгляд и призыв, все прикосновения, запахи… Этот вихрь заверчивает меня и вбирает без остатка.
Она ловила и переливала в себя напор этих слов. Когда-то в молодости она писала стихи, «чистую лирику», а теперь поняла, каких слов ей тогда не хватало. Но на его «грязную» лирику отзывалась не словами, а всем телом. Однажды сказала:
– Знаешь, отчего мне бывает жутко? Что меня словно уже нет. Я не знаю, что делать со своими руками и ногами. Болтаются как приклеенные. Это часть нашего общего организма, там они на месте. Я начинаю понимать сиамских близнецов…
И добавила, чтобы скрыть смущение:
– Я ведь и родилась под Близнецами.
Он обнял её, пробормотал «близнец в тучах», – и между ними опять началось то, в чём она и признавалась…
Они любили литературные игры, перекличку цитат – как перехваты рук и губ. Она много читала, хотя в последние годы больше перечитывала, стараясь глубже пережить то, что когда-то пробегала глазами. Да и просто любила перелистывать книги – бродила мимо полок, брала то одну, то другую и ставила обратно в произвольном порядке. Объясняла, что все книги для неё теперь – как страницы одной объёмистой книги, размером в жизнь, и все они говорят примерно об одном: о том, как всё хорошо, удивительно, страшно, печально, невозможно, непереносимо, до дрожи восхитительно, – и поэтому можно читать её в любой последовательности, открывать и закрывать на любой странице.
Среди альбомов и путеводителей было несколько по острову Пасхи, она им грезила, мечтала о путешествии туда.
– У этих статуй нет прошлого, – говорила она. – Никто не знает, как они появились, кто их создал. Будто с луны свалились. Я тоже хочу вся быть в настоящем.
Его поражали эти массивные фигуры с большими головами и тяжёлыми надбровными дугами, огромными носами и выпуклыми губами. Ему вдруг захотелось встать среди них, встроиться в их ряд – у неё на глазах. Не выглядит ли он сам как один из этих мощных истуканов? Она покачала головой, засмеялась. Подошла вместе с ним к зеркалу, прижалась головой к его плечу, положила его широкую ладонь на свою грудь.
– Да! Похож на истукана, только камень живой и горячий.
И повела его в пещеру – еще больше живить и горячить.