В прихожей горела тусклая лампочка. Прошёл мимо вешалки по тёмному коридору и вошёл в комнату. Она была приятно освещена, окно полураспахнуто, пузырились занавески от лёгкого ветерка. Было свежо и прохладно, раннее лето, середина дня. Они и раньше здесь встречались, но так поспешно, в горячке чувств, что не было времени осмотреться, проникнуться обстановкой. Свет, пробиваясь сквозь голубоватые занавески, растекался по стенам, придавая всей комнате вид уютного аквариума, наполненного чуть плещущейся водой. На стенах картины – пейзажи, в основном равнинные, только на одном вдали высились горы. Несколько семейных фотографий: открытые, приветливые лица, взрослые обнимают детей, маленькая девочка на руках у отца. Несколько стеклянных полок с посудой: красивые вазы с лебедино изогнутыми шеями, высокие хрустальные бокалы, рассеивающие вокруг маленькие мерцающие облака. На столе книга с закладкой. Открыл, первый абзац: «Кто любит, тот испытывает боль, но она умеряется самой любовью… В то утро, ещё не успев стряхнуть сновидений, он услышал рядом дыхание той, которая ему только что снилась…» – дальше он не читал. Откуда-то издали через окно доносились слабые звуки музыки и сливались с отблесками бокалов в какой-то хрустальной россыпи. Он почувствовал, как в нём поднимается волна радости: от книги, от звуков, от воздуха. Эта комната была так похожа на неё, на всё, что он любил в ней, на её шёпот и смех. Он ждал, но не испытывал нетерпения; вслушивался, не стукнет ли дверь, но музыка, льющаяся вместе с воздухом из окна, приглушала другие звуки…
Она вошла в комнату на цыпочках, чтобы сделать ему сюрприз, – и не сразу его увидела. Он лежал на кровати с закрытыми глазами, с таким блаженным выражением лица, какое у него бывало после их близости. С широко раскинутыми руками, как будто обнимая всё пространство вокруг. По комнате гулял ветерок, закладка от книги валялась на полу. Она подошла, легла рядом…
Налетел порыв ветер, занавески разволновались, взлетели до потолка, надулись и захлопали, как парус, комната наполнилась свежестью сквозняка, быстрее заиграли солнечные блики… И вдруг, словно очнувшись, он понял, что она уже пришла, её тепло и дыхание рядом, и никогда ещё она не была так близка ему, как сейчас, и вот-вот они переполнят друг друга.
Художник Гена жил один в своей квартире.
Со временем развелось у него много тарелок и чашек, которые он забывал мыть. Он был одинок и всё реже выходил из дому, чтобы повидать друзей. Но жила в его квартирке муха, которая подолгу кружилась вокруг него и приветливо жужжала. Он её не прогонял и даже нарисовал несколько этюдов с нею: на чашке, на подоконнике. Зимой она надолго засыпала, укрывшись в каком-то неведомом уголке, и тогда он немножко скучал по ней, а весной появлялась вновь, и ему становилось не так одиноко. Он, почему-то вспомнив Тургенева, прозвал её Мумухой – и она отзывалась на эту кличку звонким жужжанием.
Однажды в квартиру к художнику зашла женщина Нюся, чтобы полюбоваться на его картины. Полюбовалась – и решила остаться. Помыла чашки и тарелки, привела постепенно в порядок холсты. А Мумуху она невзлюбила, особенно после того, как обнаружила несколько её портретов. И стала придираться – то жужжит слишком громко, то пролетает слишком близко, обдавая воздушной струйкой, так что волосы шевелятся. И по ночам мешает им с художником спать, гудит, ревнует, отвлекает. Всё время надо от неё отмахиваться.
И решила Нюся сжить Мумуху со свету. О том, чтобы избавиться от неё, Гена и слышать не хотел. Нюся ему, конечно, нравилась больше Мумухи, но с этим насекомым его связывало долгое совместное прошлое, в котором без её милого гудения образовалась бы непоправимая брешь. Всё-таки он был к ней очень привязан. Нюся его успокаивала – дескать, никакого зла они Мумухе не причинят, просто выпустят её на природу, где она узнает радость вольного полёта, свежего воздуха, окунётся в дождинки и росинки.
Мумуха никак не хотела улетать. Несколько раз её обманывали, опускали штору и открывали дверь, чтобы она сама улетела из темноты в светлый проём. Вроде бы она и улетала, но потом опять возвращалась, и Гена довольно улыбался, снова заслышав её жужжание, а Нюся бесилась. Впрочем, может быть, это была не Мумуха, а другая муха, но Гена по стуку своего сердца догадывался, что это она, его долговечная спутница. Во сне Нюся жарко раскидывалась и тяжело дышала, а Гена слушал изредка долетавшие до него звуки совсем иной, воздушной жизни, и однажды ему под эту музыку даже приснилась блоковская Незнакомка…
Тогда Нюся пригрозила: или она – или Мумуха. Больше она не станет жить в одной квартире с этой жирной надоедливой тварью. Как-то вечером она принесла круглую баночку, а в ней – ядовитую жидкость, источающую лакомый для мух запах. И сказала, что либо она ставит ловушку на ночь, либо ноги её в этом доме больше не будет. Гена чуть не заплакал – но скрепя сердце согласился на первое.