Не впервой умирают поэты, —Но такого хороним впервой.Уж давно панихиды пропетыИм самим над своей головой.И не наши следили глаза ли,Как поэт рифмовал «умереть»?Или зрители в зрительном залеВсё хотели игру досмотреть?Досмотрелись. И он доигрался.Чем не тенор пропел мировой?На воздетых руках закачалсяПышной ношею над головой.И как-будто совсем не пристало,Что мы спать не могли до утра,Что в платке — его мать причиталаИ под шляпкою — взвыла сестра,Что к могиле мы шли без дороги,Что без песни стояли в кругу,Что у девушек тонкие ногиПо колено намокли в снегу, —И что всем незнакомым и разнымНам равно заприметился вдругСоблазнительный смертным соблазномНад могилой березовый сук.<p>Борис Зубанин. «Когда твои отзеленели рощи»</p>Когда твои отзеленели рощи —Ты сам листом качнулся золотым.И как уйти еще честней и проще,Чем ты ушел, «как с белых яблонь дым».Молчит поэт — а люди скажут: «горд он»!Смеется он — и скажут — «легок нрав»А ты — как конь с оборванною кордой —Был просто резв, кипуч и не лукав.С ветрами — ветер, и в колосьях колос,Герой с героями, и с нищими — бедняк, —В метельных днях сорвал ты вещий голос,Как с петель дверь срывается во мрак.Любимейший нежнейшею любовью,Прости, что мы тебя не сберегли……Мы над твоею васильковой кровьюКолосьями под градом полегли.Январь 1926.<p>Вера Звягинцева. «Послушай, друг, ведь это не гитара»</p>Послушай, друг, ведь это не гитара,Ведь не стакан, чтоб с горечи разбить,Ведь на земле промерзлой и усталойЕще осталось, что любить.Послушай, друг… нет, не могу. Не знаю…Лицо в ладони… Холодно… Темно…Как время то кипит и пропадает,Глотает все воронкой водяной.Чья молодость звончей твоей звенела?Кто так любил березы и луну?Как мне Москва сегодня потемнела…Как стало трудно плечи разогнуть…Я помню голос твой, охрипший, но задорный,Ты Пушкину протягивал цветы…Сегодня и бульвар и Пушкин в белом с черным,Сегодня все слова, как выпиты — пусты.<p>Вера Звягинцева. «Еще одно дурное дело»</p>
