Но на мою долю пришелся в конце службы еще один гонитель просвещения, даже два. Один из них был инструктор по политработе полка – капитан Кольченко, а другой – начальник штаба полка, майор Петраков. Первый слыл у нас знатоком вопросов международного положения, и, надо отдать ему должное, он был неплохим лектором. Но человечишка он был вредный: какие-то злые были у него глаза и вечно недовольное, обиженное лицо. Меня он знал лично по моей работе в клубе, знал, что я учусь в школе. Обстоятельства никогда не сталкивали нас по службе. Но однажды он выместил на мне одну из своих обид на человечество. Учеба моя тогда в десятом классе уже перевалила за второе полугодие, на занятия я теперь ездил свободно, не выпрашивая увольнительных. Дело в том, что, отчаявшись в ожидании демобилизации, я попытался найти другой путь избавления от своей солдатчины. Я вспомнил, что с детства имею ограничение слуха в связи с радикальной операцией, и обратился к начальнику санслужбы полка майору Гутикову с просьбой направить меня на медицинскую комиссию, полагая, что врачи дадут заключение о моей негодности к службе. Комиссование состоялось в нашем дивизионном медсанбате. Вместе со слуховым изъяном у меня тогда нашли еще фиброзно-очаговый ТБЦ (перенесенный когда-то начавшийся туберкулез легкого). Но этих изъянов хватило только на определение меня годным к нестроевой службе. Не потянули они на демобилизацию. Но наш начальник санчасти майор Гутиков Владимир Сергеевич взял меня к себе на должность старшины. Он, можно сказать, был моим товарищем, знал о моей учебе и решил помочь мне, освободив от службы в строевой роте. Так я обрел некоторую независимость от взводного, ротного и полкового начальства. А другой мой товарищ, заместитель начальника штаба полка, капитан Миша Ломов выдал мне удостоверение на право выхода из расположения части в любое время суток. Службу свою старшинскую я выполнял исправно, учеба ей не мешала, как и она – учебе. Три дня в неделю по вечерам я ездил в школу и в те дни назад, в часть не возвращался. Ночевал я дома, у родителей в Перловке. Возвращался в полк рано утром, пользуясь транспортом, предназначенным для наших офицеров, проживающих на квартирах в Москве. Полк наш тогда стоял в Реутовском лагере. Крытый тентом грузовик ожидал по утрам наших офицеров около станции метро «Бауманская». Однажды я приехал раньше других и занял место на сидении около кабины. Скоро грузовик заполнился пассажирами. Самым последним оказался капитан Кольченко. Он влез в кузов, а свободного места не оказалось. Недовольными злыми глазами он вдруг натолкнулся на меня, сидящего в дальнем углу кузова. Очень недобро посмотрел тогда он на меня, единственного сержанта в привилегированном офицерском грузовике. Я был готов уступить ему свое место, но сделать это уже было невозможно в битком набитом кузове. Почуяв неотвратимость мести обиженного капитана, я все-таки остался на своем месте. Он же устроился с края скамейки. Когда мы приехали в наш реутовский военный городок, не успел я дойти до своей санчасти, как туда уже пришел приказ – явиться мне к начальнику штаба полка, к самому майору Петракову. Я явился, доложил по форме, чуя, что Кольченко уже доложил о дорожной истории. Майор был суров. Сразу последовали два вопроса: где я был ночью и почему находился в офицерском грузовике? Я спокойно объяснил, что был дома после вечерних занятий в школе. В полку уже многие знали, что я учусь в школе рабочей молодежи, к этому времени у меня для этого даже было устное разрешение заместителя командира полка по политчасти. Потом я сказал, что на офицерском грузовике я ехал по разрешению старшего офицера. Тогда майор спросил, на каком основании я был в увольнении. Я сказал, что для этого имею временное удостоверение, которое мне выдал его заместитель капитан Ломов. «Покажите!» – грозно приказал майор. Я протянул ему клочок бумажки – удостоверение. Он вырвал его из моих рук и с остервенением разорвал, будто уничтожал скверну. «Идите!» – отрезал он, не в силах придумать какое-нибудь более суровое наказание. Откозыряв и развернувшись через левое плечо, я вышел из его кабинета и сразу же зашел к капитану Ломову, чтобы предупредить его о случившемся. Миша, выслушав меня, коротко резюмировал: «Вот м…к! Ладно, – подытожил он, немного подумав. – Принеси мне фотокарточку, я выпишу тебе новое удостоверение». Так он и сделал в тот же день. Я продолжал ходить на занятия, но на офицерском грузовике больше не ездил, а капитана Кольченко с тех пор стал игнорировать так, как это может позволить себе сержант срочной службы. На его лекциях я стал задавать ему самые каверзные вопросы и очень скоро понял, что знает-то капитан не больше, чем записано в его конспекте. Он и майор Петраков стали самыми главными моими недоброжелателями настолько, что к концу учебы, буквально накануне экзаменов на аттестат зрелости последний чуть было не лишил меня возможности завершить учебу. Жестокость майора Петракова на этот раз меня глубоко обидела. Признаюсь, я никогда так тяжело не переживал все предшествующие несправедливости. Но на этот раз я решил пожаловаться в самую высокую инстанцию. Я написал письмо-жалобу Вячеславу Михайловичу Молотову, так как кто-то сказал мне тогда, что он был шефом учащихся в школах рабочей молодежи. Я написал длинное письмо, в котором изложил всю свою биографию, как я в шестнадцать лет добровольцем записался в Истребительный мотострелковый полк, как служил без нареканий и там и в других полках, как воевал и как, наконец, не дождавшись демобилизации, решил продолжить учебу, не оконченную перед войной. Рассказал я и об обиде, нанесенной мне нашим начштаба майором Петраковым и пропагандистом полка, капитаном Кольченко. Письмо получилось длинное. В нем я представился товарищу Молотову как член ВКП(б) с июля 1944 года и попросил его помочь мне, защитив от несправедливости. Послал я это письмо не «на деревню дедушке», а в заказном конверте, и стал ждать ответа. А его все не было.