Однажды, года два назад, на Николо-Архангельском кладбище я неожиданно встретил Виктора Синельникова, своего одноклассника, соседа и даже друга. Он шел мне навстречу с женщиной, ведя с ней какой-то нелицеприятный разговор. По мне лишь скользнул взглядом и прошел мимо. Я его окликнул. Он взглянул на меня через плечо и, не узнавая, удивился. Я повторил его имя. Тогда я напомнил ему, как мы учились с ним в нашей школе. Он слушал, соглашался, радостно кивая головой, но по-прежнему меня не узнавал. Лицо-то мое, в конце концов, он начал припоминать, но фамилию и имя мои вспомнить не смог. Пришлось назваться, и, наконец, Витька узнал меня и представил своей жене, почему-то сказав при этом, что в школе я был «интеллигентным мальчиком». Разговор наш дальше некоторых восклицаний и общих взаимных сведениях о житье-бытье не пошел, прошлое наше он вспомнил как-то неохотно. В школе после войны он не бывал и даже не знал, что на школьной мемориальной доске написано имя его младшего брата Николая Синельникова. Так, поговорив о том о сем, мы разошлись в разные стороны. Он пошел к своим могилам, а я к своим. Разочаровал меня равнодушием Витька Синельников. Я его помнил до сих пор совсем другим.
Оба брата Синельниковы были старше большинства ребят в классе. Виктор был 1922-го года рождения, а Николай – 1923-го. Учились они оба без интереса и без особых успехов, но в классе оба брата были личностями авторитетными. Витька прилично рисовал и карандашом, и углем, и акварелью, и маслом. У него был этюдник. Он писал пейзажи, имел навыки в графике, мог нарисовать каждого из нас в шарже, часто бывал в Третьяковке, а иногда с уроков уводил туда и нас. А Николай отличался мощной физической силой и стройностью своей атлетической фигуры. Мы всегда боялись с ним здороваться за руку, поскольку в его огромной руке наши оказывались, как в клещах. И еще Колька был необыкновенно красив. Братья к тому же были настоящими спортсменами-конькобежцами и очень красиво и мощно бегали на длинных «норвежках». Особенно красиво это делал Виктор, но более быстроходен был Николай.
Таким образом, у братьев Синельниковых были явные преимущества перед нами, и мы, гадкие еще утята, стремились попасть под их снисходительное покровительство, за честь считали ходить с ними на каток. Там они были нашей защитой от всех местных неприятелей. Для этого у братьев всегда в руках были крепкие кожаные чехлы от норвежек. А перед катком мы точили у них дома коньки. Я потом долго пользовался увиденным у них приспособлением для точки. Они клали на бок табуретку, а коньки закрепляли на ее перекладинах. На ботинки клалась деревянная планка для выравнивания нужного положения коньков, которая придавливалась к подметкам с помощью натянутой и туго закрученной между ней и перекладиной веревкой. Точили коньки большим наждачным камнем. Оба брата были мастеровитыми парнями и в быту умели делать многое, в том числе чинить обувь и одежду. Видимо, эта мастеровитость была у них от отца. Мне так казалось, хотя отца их я не знал. Я видел его со стороны – такого же красивого, кряжистого, физически сильного и делового. У сыновей в разговоре прослушивался приятный южнорусский говорок. И однажды я узнал, что родом братья были из-под Краснодара, а происхождением из кубанских казаков. А теперь жили в городке «Мосжилстроя» в двухэтажном бараке на втором этаже, под крышей. Теперь-то я, наверное, правильно догадываюсь, что под эту барачную крышу привела их общая судьба расказачивания.
В комсомоле братья не состояли, вступать в него не собирались, но первыми из нашего класса поступили в аэроклуб имени Чкалова. А за ними туда же записались, по их примеру, и другие ребята из нашего класса, которым это позволял возраст и физическое здоровье. Сначала они состояли в кружке парашютистов, учились в школе складывать парашют. Потом стали ездить на аэродром. Приезжали оттуда возбужденными от впечатления первых прыжков и с загорелыми на мартовском солнце физиономиями. А потом вдруг мы узнали, что ребята наши стали летать. К сожалению, теперь не всех их могу назвать. Но некоторых помню. Я все время завидовал Витьке Турецкому. Он был мал ростом и нисколько не сильнее меня. Но его приняли в кружок, а меня нет. Он испытал радость полета, а я был обречен всю жизнь быть пешеходом, летчиками стали Лева Боков, Васька Абрамов, братья Бобровы. Перед войной все они из девятого класса ушли в авиационные училища и уже в самом ее начале ускоренным выпуском стали боевыми летчиками-истребителями, бомбардировщиками и штурмовиками. Первым из них погиб красавец летчик-истребитель, сын расказаченного отца Николай Синельников. Его имя было написано на нашей школьной мемориальной доске. На этой доске было имя моего близкого друга Левы Бокова. Он погиб в сорок четвертом под Берлином. Были на доске имена и других моих одноклассников. О них я постараюсь тоже рассказать, что помню.
О гибели Николая Синельникова в одном из первых воздушных боев за Москву стало известно тогда же. Не все мы к этому времени успели дорасти до боя.