— Давайте для начала что-нибудь взломаем, — предложил я, — зачем рисоваться перед западными фирмами? Мы их видим здесь? У нас — свои глобалисты. Почему постоянно дорожает коммуналка? Если честно, когда я увидел счет за квартплату, с которой жена брата шла в сберкассу, я офигел. Да, надо сказать, я в Нью-Йорке снимал хату за 100$, а здесь, в Мухосранске, она стоит 150$, и у меня на нее нет денег.
— Потому что аппетиты у свиней непомерны! — воскликнул Саша Сэй.
— Хорошо. Влезем в коммуналку. Пусть это глупо, зато — тренировка. Поубавляем нулей в счетах. Для начала мне нужно скачать дистрибутивы их программы и посмотреть, что там вообще можно сделать наиболее корректно. Если вешать им сеть, то ничего хорошего не будет. Они пересчитают все, и еще хуже потом станет. И это вообще тогда будет хороший шанс для них содрать с нас лишнее. Каждому добававят по нулю. И что вы потом докажете? Расплатившись, скрипя зубами, люди продолжат жить, сравнивая себя с другими. Если коммуналка станет роскошью, то что ж — никто и не возмутиться. Те, у кого будут деньги на коммуналку, станут понты колотить перед теми, у кого нет денег, чтобы за коммунальные услуги заплатить. И все такое прочее.
— Это возможно? — спросил Костя.
— Я уже сказал, что мне нужен выход без палева.
— Семен Семеныч дежурит на узле связи, — сказала Алла.
— Там опытный программист, — вставил Петр.
— Это ерунда, — заметил я, — никто ничего не будет знать. Главное, чтобы нас просто не видели.
— Я поговорю, — сказала Алла, — а что нужно?
— Ну, трояна я скачаю где-угодно. В конце концов, я придумаю что-нибудь сам.
— Ты — программист? — спросил Костя.
— Да. В каком-то смысле.
— Справишься?
— Справлюсь. И не такие вершины брал.
— Классно, — обрадовался Юрий, — они, небось, в коммунальном хозяйстве своем уверены в своей неприкосновенности.
В какой-то момент ощущается возрождение. Я — жив. Никто меня не ловит. Я взламываю Интерпол. И — к черту, нет меня больше. Я — не хакер. Я — пустое место. Спецслужбы мерят свой пот, строча досье. Кстати, я раньше сомневался, что у них есть досье на всех и вся. Есть. А что им еще делать, как не за поголовьем следить?
Жизнь как будто хороша. Можно зыбить на занозу, которая колет внутри. А тут — еще одна. Почему просто нельзя выключить какой-нибудь отдел головного мозга, чтобы это не чувствовать? На кой черт она приехала? Я хочу ее ненавидеть — нет ненависти. Я бы убил ее, но у меня руки не из того места растут, чтобы убивать.
Вика — пиявка. В ней вообще ничего хорошего нет. Весь внешний шарм она взяла у меня, я раньше сажал ее перед собой как ученицу и говорил:
— Вика, это белое.
— Вика, это черное.
Это — стиль. Это — не стиль. Так надо делать. Так — не надо…. Говорить словами модного журнала лучше, чем озвучивать фрикативное «г», хотя разницы, в принципе, нет. Была бы начинка. Чтобы быть кем-то, нужно себя сочинить. Также нужно работать, чтобы, в конце концов, не встать на путь возвращения к обезьяне, который потом озвучится атрофированием мозгов в старости.
Но мы давно не вместе, и она вернулась в свое логово, в свое перманентное эго и там самоутвердилась.
Это был процесс выброса нечистот. Каждую секунду.
Но я кричал! Я защищался. Если б только она была мне безразлична. Видно, костер был слишком большим, и я ничем не мог его залить.
Я включал все рубильники.
Всего одно слово…. Конечно, это слово должен был сказать я, но я не говорил. Но это походило на изрядную самоуверенность. Что, если это слово скажет она? Ведь это уже не детонатор. Все уже давно взорвалось и вылилось. Это было нагноение вокруг раны, которую нужно было хоть чем-то смазать.
— А вы проводили акции? — спросил Костя.
— Да, — ответил я, — я и сейчас контактирую с европейским союзом антиглобалистов. Правда, в данный момент я предпочитаю не выходить в эфир. В любой организации есть свои информаторы. Мне иногда кажется, что все организации сформированы в одной центре. И все, и вся контролируется из одного места. Конечно, это не так. Миром правит капитал. Ни больше, ни меньше.
— Нам как раз нужны такие люди.
— Да.
— Хули говорить! — воскликнуть Демьян. — Я вообще считаю, что Садам Хусейн — друг молодежи.
— Темнота — друг молодежи, — уточнил Юрий.
— И темнота тоже….
Вообще, я всегда знал, что в таких делах очень много демагогии. Ее гораздо больше, нежели смысла. Другое дело — мир прагматики и денег. Мы здесь, мы вместе лишь потому, что о нас никто не знает. Любой толстый карман разобьет нашу кучку одним щелчком.
Но волновало меня вовсе не это.
И ведь не зря мне раньше говорили, указывая — посмотри, она же крокодил.
Внешне можно крокодилом не быть. Но глаза выдают. Там, в этих кусках желатина…
Я мог оправдать себя тем, что некоторые великие художники воспевали уродство. Но к чему приводит самоудушение?
Потом, после антиглобалистического вечера, мы шли допивать к Демьяну. Я, Петр и Юрий. Демьян двигался в обнимку с Викой. Это было понятно, что она делала все мне назло, но я молчал.
По дороге остановились у телефона. Юрий набрал номер и позвонил. Я стоял рядом и слушал:
_ Алло, алло, — плаксиво ответила женщина.
