Она была студентка. Она приехала откуда-то издалека, что подчеркивало ее природную простоту. У нее был плеер, кассеты с записями отечественных рок-исполнителей, разные там «наши», «нашествие». На жизнь ей высылали 500 рублей в месяц, потому ей приходилось посещать блат-хату, чтобы поесть. Она была хорошая, честная, Оля «Рабочая», и лучше бы была она, чем Вика. Вообще, я был уверен, что все лучше, чем Вика. Нет. У Вики была очень хорошая фигура, и она очень умело стояла раком, но все портили внутренние струны, которые я знал наизусть.
Это было мыло.
Я чувствовал, как это мыло сочиться, излучает. Я был наказан мылом. Один раз оступишься, и потом — когда еще поднимешься, неизвестно. Так и будешь скользить по этой мыльной наклонной плоскости. Бабе Гале Ламборджини все сходило с рук — таким людям все можно. Но они знают свое место. Все Ламборджини мира таковы. У них есть внутренний господин. Он четок, силен, волосат.
— Что ты слушаешь? — спросила меня «Рабочая».
— Из русского — ничего.
— Вообще ничего?
— Ну, может, «Звуки Му». «Вежливый отказ». «Странные игры». Но все это старые группы.
— Я слышала.
— А что ты слышала?
— «Звуки Му».
— Сейчас нет настоящего рока.
— Почему. Очень даже много хороших групп.
Я обнял ее — она была теплая, а грудь ее постоянно надувалась, будто молодой хлеб. Она была толстовата, и в будущем ее должно было обязательно разнести. Я почувствовал, как она залилась пламенем. Можно было прямо сейчас идти в темный уголок. За ширмой уже кто-то был. Там играл магнитофон. Он заглушал посторонние звуки. Магнитофон играл и у нас, и эти два звука сливались. Они пытались перекричать друг друга, будто два чемпиона по крику. На улице было холодновато, но это не пугало. Была еще ванная. Был сарай, где стоял дежурный стул. Прямо над этим стулом висела лампочка, и это что-то подчеркивало.
— Пойдем, — сказал я, выдыхая.
— Да? — спросила она, тоже выдыхая.
Тут мне предложили выпить. Я привстал, чокнулся со всеми стоя, и в этот момент вошла Вика.
— Ура! — закричала она, бросаясь на шею.
— Ура, — ответил я вяло, выпивая.
Она хотела отобрать у меня бокал, чтобы начать целоваться, но фиг вам. Я предпочел водку. Оля «Рабочая» тут же поняла, что сами обстоятельства указали ей место. Не долго думая, она увлеклась Зе. Тем более, что отношения между ними уже были налажены.
— Почему ты не звонил? — спросила меня Вика.
— Я думал о революции.
— О чем?
— Разве я тебе не говорил?
— О чем?
— Блин. О революции.
— Когда, Валер?
— Вчера.
— Вчера?
— Я думаю, нам нужно определиться.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего. Я просто хочу снять квартиру и жить, как белый человек. Я уже вышел из возраста, когда люди встречаются черт знает где.
— Ты серьезно?
— А ты хочешь спросить у мамы?
— При чем здесь мама?
Она знала, что я думал о ее матери. Я мог свыкнуться с чем угодно. Но, возможно, уже сейчас, начиналось новое время. Я мог позволить себе все, что угодно. Это было время свободных тезисов. И пусть, все это было густо приправлено водкой и гудежом — это ничего не меняло.
Это был рассвет.
Конечно, для того, чтобы освежить этот рассвет, нужно было избавиться от прошлого раз и навсегда.
— Я хочу петь, — сказал Зе.
— Петь и пить, — ответила ему Оля.
— Пить, пить, — подтвердила недавно пришедшая девочка, худая, как велосипед, Саша.
Демьян, встречая ее, всегда говорил:
— С-са-ш-ша, Саш-ша, как сам-ма?
Это был чисто босяцкий диалект. Но Демьяна сейчас не было. Он сидел дома и смотрел черно-белый телевизор «Рассвет-307», у которого вместо ручки переключения каналов были плоскогубцы. Демьян был большим мечтателем. Он представлял, что идет на дело. День спустя эти мечты должны были быть вылиты на чьи-то уши.
Например:
— Вчер-ра, ну эт-то, я ездил ч-чисто в Крымск. Чисто Крымск.
— Что ты там делал? — спросит, например, Масхадова, подружка его Танюхи, которую он называет Говна.
— Да так, — он загадочно взглянет вдаль, радуясь своим недоговоркам.
— Ладно, говори, Серый.
— Слышишь, родн-ная, чо ты хочешь? Секса? У меня месячные, родн-ная.
— Да пошел ты, Демьян.
— Да я же тебя знаю. Если я не скажу, ты же разденешься прямо здесь, на улице.
— Да ты офигел, Демьян.
— Ладно, ладно, р-родная. Ты пойми, я — бос-сяк. Я ч-чисто придерживаюсь, ну как, ч-чисто принципа — жизнь — говно, а п-потом — смерть.
— Демьян, ты заебал, я это уже двести раз слышала!
— Родная, я скажу это в сто первый раз. Короче, сл-луш-шай. Приходит ко мне Футбол-л. Приходит, ну как, чисто потрещ-щать. Так, о жизни, поняла. Но ты — девка, что тебе в этом понимать. У вас все мысли в одном месте.
— Слышишь, Демьян, базар фильтруй!
— Да ладно, не кипятись, Масхадова! Ща я тебе расскажу.
— Что? Где ты вчера куралесил?
— А ты с Говной была?
— Да ты охуел, Демьян!
— Га! А помнишь чисто роб-бота Вертера?
— Чего?
— Кор-роче, родная, я решил купить себе маш-шину?
— Да ладно, Демьян. Откуда у тебя деньги?
— Ты, да ты мне не веришь? По-твоему, раз я — босяк, у меня не может быть денег. У меня много денег! Просто я — распл-лл-лл-ачиваюсь. Я выплачиваю, сл-лл-ышишь, десять штук в мес-сяц.
— Да что ты рассказываешь, Демьян. Я же тебя знаю.
