Эта реплика меня рассмешила. Я тоже никогда не понимала, почему сверстницы моей дочери так стремятся выйти замуж. Вдобавок в белом платье. Строить из себя непорочную деву, будучи феминисткой, – это само по себе казалось мне противоречием, не говоря уж о маркетинговом смысле церемонии, который состоял в том, чтобы превратиться в рекламную витрину и клон одновременно. Никто так не похож на невесту, как другая невеста. Я сама попалась на эту удочку, поскольку тогда мало что понимала. Но если бы могла вернуться назад, выбрала бы бежевое платье, ресторан с компанией друзей, улитки по-бургундски, пироги с грибами и сыром, предгрозовое солнце, взлетающие к небу шляпы, а на десерт – “Плавающие острова”. Мне безумно хотелось поговорить об этом с Жоэль Лебра, но у меня было не так много времени. Мы вернулись к расследованию.
– Можете рассказать мне о Мило? Описать его? Я видела его только на фотографии и представления не имею ни о его характере, ни о его особенностях…
Жоэль Лебра лукаво усмехнулась:
– Я-то могу. Но что именно вы хотите узнать? Что хотите услышать? То, что я думаю, или то, что нужно сказать?
– Как хотите. Я все равно не смогу проверить.
– Умно. Что ж, я выбираю первый вариант: я устала, условности меня утомляют. Могу вам сказать, что дети в Пакстоне безупречны, чудовищно безупречны. Нет ничего более преступного, чем безупречность – застывшая, совершенная, необратимая. Каждый день я вижу уверенных в себе школьников, которые смотрят на мир как на координатную сетку с абсолютно четкими линиями раздела между добром и злом. В их жизни нет места сомнению, неуверенности, неопределенности. Меня пугает их моральный ригоризм.
Жоэль встала и налила себе воды. Прежде чем сесть, спросила, не хочу ли я тоже пить.
– Я вам все это рассказываю, потому что Мило выбивался из общей массы. Вам, вероятно, рассказывали историю о птице, о противоречивом поступке, свидетельствующем о том, на какое сочувствие и на какую жестокость он способен. Если бы школа была шахматной доской, Мило не нашлось бы места ни на черных, ни на белых клетках. Он много времени проводил в лесу с отцом и чувствовал себя здесь несчастным, не таким, как все, можно сказать, вне игры. И он убегал. Стражи несколько раз его ловили: он шел один в сторону Сверчков. Его товарищи с настороженностью относились к его свободе. Они воспринимали ее как оскорбление. Когда он должен был убирать класс, они нарочно разливали напитки, размазывали ногами еду под столом, “чтобы он хорошенько осознал, что сделал”.
– У него были друзья?
– Нет, почти нет…
Жоэль, чуть помедлив, спохватилась:
– Впрочем, да. Но он рассердился бы на меня, если бы я рассказала.
– Если это поможет его разыскать…
Психолог на секунду задумалась и доверительным тоном поведала мне, что Мило
– Учительница подготовительного класса, заметив, что Мило на перемене разговаривает сам с собой и смеется, решила, что мальчик страдает душевным расстройством, и направила его ко мне. Тогда еще никто, кроме его родителей, не знал о существовании Веревочки. Она успокаивала его, он накручивал ее на руку, теребил, чтобы уснуть, а все остальное время прятал в кармане. Он делал ее из обувных шнурков, связанных между собой, и мог сплести когда угодно: достаточно было запастись новыми шнурками.
– Если я правильно понимаю, это что-то вроде… воображаемого друга?
– Совершенно верно. Ничего удивительного, в его возрасте это довольно распространенное явление. Уже несколько лет мои коллеги психологи отмечают, что дети все чаще стали прибегать к подобным символическим играм. Наверное, из-за потребности построить свою интимную сферу, свой собственный мир.
Жоэль достала из ящика стола ежедневник, в котором отмечала все встречи с Мило.
– И последнее. За три недели до исчезновения Мило перестал ходить на наши плановые сеансы. Я решила не сообщать об этом, чтобы у него не было неприятностей и он не потерял еще больше баллов, но вам я это говорю…
Пронизанный светом летний день подходил к концу. От зноя воздух наполнился крошечными оранжевыми частичками, а небо словно осело под тяжестью солнца. Кладбище находилось совсем рядом, за высокими воротами из кованого железа. На похороны Розы и Мигеля Нико надел белую рубашку, серые брюки с защипами у пояса и черные очки.
Мы дошли до пересохшей, потрескавшейся земляной дорожки. Светская церемония прощания у старого каштана еще не началась. Охранник преградил нам путь:
– Вы родственники?
– Мы из полиции, – ответила я.
– Вы хотите сказать, вы стражи безопасности?
Не дав мне времени к нему прикопаться, Нико достал удостоверение:
– Так и есть, мы стражи безопасности. Вот мой бейдж, а вот бейдж моей коллеги.
