Виктор нажал на потайную кнопку под кухонной столешницей. Раздвижная крыша сложилась внутрь, перегородки, в том числе стеклодисплей, ушли в пол, и четыре наружные стены дома-куба раскрылись, как лепестки цветка.
– Или как быть одновременно внутри и снаружи! – рассмеялся он.
Он снова нажал кнопку, и под зачарованными взглядами гостей куб принял прежнюю форму.
– После этой блистательной демонстрации я, пожалуй, пойду.
Лу до сих пор не проронила ни слова за весь вечер. Я пошла ее проводить.
– Как дела после переезда, все хорошо?
– Да, я довольна, что уехала из Пакстона. Этот прием – мрак какой-то. Не знаю, как мне взбрело в голову сюда притащиться.
– А Надир? Думаю, расстаться с ним было непросто.
– Наоборот, очень легко. Извините, мне и правда пора…
Виктор предложил всем повернуться лицом к западному фасаду дома и полюбоваться закатом. Артур пожаловался отцу, что с того момента, как он упал, у него болит рука: “Тянет”. Ольга помогла ему снять рубашку:
– Обычная ссадина. Погоди, я сейчас с ней разберусь.
Она опустилась на колени, выдвинула ящик, последний на кухонном островке, в самом низу. Достала оттуда дезинфицирующую жидкость, обработала ранку и наложила повязку:
– Ну вот, мой дорогой, теперь тебе не будет больно.
Когда мы уходили, я спросила Нико, какие у него ощущения. Мне хотелось знать, что он думает о той сцене, свидетелями которой мы стали.
– Не понимаю, о чем ты, – ответил он.
– Когда ты не у себя дома и что-то ищешь, то первым делом откроешь ближайший к тебе ящик, разве не так? Ольга прекрасно знала, где находится антисептик. Она ни секунды не сомневалась.
– Ты права, это было спонтанное движение.
– Она хорошо знает дом своего соседа. Ты помнишь, что Лу нам сказала об Ольге? Ей показалось странным, что в последнее время та очень часто выходит из дому и заходит к Виктору…
Нико предложил мне поужинать в районе Шаро, в лучшем в городе итальянском ресторане.
– Заодно расскажешь мне, как ты сходила в школу.
Я согласилась, потому что был субботний вечер, а по субботам Тесса ночует у Кати. К тому же мне нечего было делать. Мне уже доводилось врать Нико, говорить: “Сегодня вечером я не могу, занята”, – и оставаться дома. Я знала, что он наверняка все понимает. Он видел, как я валялась на диване со стаканчиком мороженого в руке, но никогда меня не упрекал. Мы с Нико заключили молчаливый дружеский пакт: мы имеем право лгать о нашей личной жизни и имеем право притворяться.
В ночь с 27 на 28 июня меня разбудил звонок из комиссариата. Мне сообщили, что моя дочь и ее подруга Кати были задержаны, когда возвращались из Сверчков, накурившись марихуаны. Мой коллега Идрис счел необходимым меня предупредить, пока дело не получило огласку. Он попросил их забрать и пообещал, что ничего не скажет Буарону.
Случись такое несколько лет назад, это известие привело бы меня в ярость. Приехав в комиссариат, я запретила бы дочери встречаться с этой подругой, на три месяца лишила бы ее права выходить по вечерам из дому и даже, возможно, залепила бы ей пощечину – я еще не полностью избавилась от агрессивности, – о чем немедленно пожалела бы, но было бы уже слишком поздно: из чувства мести она тут же сдала бы меня Службе охраны детства, а потом переехала к отцу и Луизе – “классной и открытой” Луизе.
Сегодня я не собиралась делать ничего такого. Я почти успокоилась. Моя дочь – не просто обычная нимфетка в мини-шортах. Более того, я поняла, почему они с Кати так хорошо ладят. Они слеплены из одного теста. Разумеется, перед коллегой я притворюсь страшно огорченной, а им сострою рассерженную физиономию. Но в глубине души я видела в этой
