Хотя в мастерских я раньше никогда не бывала, ошибиться было трудно. В большой комнате, занимавшей почти весь второй этаж, по стенам были расставлены картины и пустые рамки. В центре комнаты стояли два мольберта, на одном – картина, пейзаж, на другом – чистый холст. В комнате странно пахло, какой-то химией. Общее впечатление от обстановки было двояким: похоже на то, что у владельца помещения периоды денежного изобилия сменяли времена нищеты и прозябания. Роскошная мягкая мебель, которую обычно рекламируют дорогие салоны, соседствовала со старыми покосившимися шкафами, забитыми всякой всячиной. Полы были выстелены дубовым паркетом, однако на потолке виднелись разводы от многочисленных протеков крыши, а в центральной его части, почти над мольбертом, зияла большая дыра, через которую просматривался чердак. У окна стоял большой обшарпанный стол с резными ножками, на нем разместился маленький телевизор «SONY». Кухня, на которую сразу отправился мой попутчик, была отделена от зала небольшой фальшперегородкой из деревянных брусков. Кухонный гарнитур был также современный и дорогой.
Кроме двух горообразных кресел и дивана, сесть в комнате было практически не на что, так как две табуретки, стоявшие рядом с мольбертами, были запачканы краской. Поскольку присаживаться мне не предложили, я осталась стоять, отмечая про себя прочие мелкие детали жизни современного художника, к тому же, видимо, холостяка. На креслах валялась одежда, полы давно не мыли, со стола, который, похоже, служил и обеденным, и рабочим, не были сметены крошки.
Пока я осматривалась, а хозяин возился на кухне, зазвонил телефон. Телефонный аппарат я обнаружила на маленьком столике между кресел. Однако это была базисная часть радиотелефона, трубки на ней не было. Звонки продолжались.
Из кухни выбежал хозяин и тоже стал озираться в поисках телефонной трубки. Наконец он вспомнил, где бросил ее в последний раз. Подойдя к мешковине, валявшейся рядом с мольбертом, он тряхнул ее, подняв с пола. Из мешковины вылетела трубка и со стуком ударилась об пол. Художник поднял трубку, нажал на ней какую-то кнопку и заговорил:
– Да-да, это я. Да, я уже здесь… Ну, как и договорились, сейчас пятнадцать минут шестого, я был здесь в пять… Вить, ну пять минут можно было подождать… Все готово, как и договаривались – портрет жены и еще пейзаж. Жена была вчера и сказала, что ей понравилось… Ну хорошо, я все понял. Завтра я привезу эти картины тебе домой… А когда? Завтра позвонить? Хорошо, договорились… – художник отключил трубку и отшвырнул ее на диван.
– Твою мать, – в сердцах выругался он.
– У вас, видимо, неприятности? – спросила я после некоторой паузы. – Это все из-за меня, правда? Похоже, ваша встреча не состоялась.
Художник посмотрел на меня с непонимающим выражением, потом, словно очнувшись, заговорил:
– Нет, просто судьба у меня такая. Везет мне на эти истории…
Увидев недоумение на моем лице, он принялся пояснять.
– Видишь ли, – произнес он доверительным и располагающим тоном, – я по профессии, как ты уже успела заметить, художник. Поэтому все мое окружение в основном составляют люди, так сказать, творческие. Таким образом, опыт общения с психопатами и шизофрениками у меня большой, и, скажу откровенно, они у меня уже в печенках сидят. Эти экземпляры просто липнут ко мне, летят, как пчелы на мед. И когда ты запрыгнула ко мне в машину, я не особенно удивился.
«Ах ты, мерзавец», – чуть не вырвалось у меня. Это я-то психопатка?
– Меня постоянно преследуют подобные неприятности. Месяц назад, например, ко мне заявился мой старый приятель, поэт-параноик. Он в очередной раз, кажется, в девятый, разошелся со своей, тоже очередной, сожительницей. Что удивительно, каждый раз, расходясь, он впадает в депрессию, хотя мог бы уже и привыкнуть. Все девять раз он припирался реабилитироваться почему-то ко мне, а не в психдиспансер, где ему и всем его подружкам самое место. Правда, на этот раз парня все же пробила совесть и до него наконец дошло, что я не могу день и ночь вытирать ему сопли, что мне надо еще и работать. Поэтому он решил поступить благородно и, чтобы не мозолить мне глаза, поселился у меня на чердаке. Кончилось это все тем, что он устроил там пожар и, вдобавок, унося ноги, наступил на прогнивший участок перекрытия, о котором я его, кстати, предупреждал. Короче говоря, он провалился сюда, в мастерскую и упал прямо на мольберт!
К счастью для нас обоих, он сломал себе ногу. Ты спросишь – почему к счастью для обоих? Да потому, что я не стал убивать больного, а он отправился на больничную койку и как минимум месяц не появится мне на глаза… Как я сам не додумался до такого простого и эффективного способа отделаться от этого придурка! В следующий раз, после десятого развода, если он явится ко мне, я своими руками сломаю ему позвоночник.
– Какой вы добрый, – съязвила я, – у человека несчастье. Поэты – они вообще ранимые люди. А вы собираетесь ломать ему позвоночник.
