Не так уж страшно — на войне и не то бывает, — но оказалось, что у него сломана нога. Взошла луна, осветила скалистую площадку, сломанное крыло планера, который лежал буквально в двух метрах от обрыва. А внизу плескалось море. Если бы Сахаров не заметил его вовремя и в ловком пилотаже не упал на крыло, то пришлось бы нам рыб кормить.
Моя радиостанция внешне как будто исправна, если не считать сломанной ручки переключателя и погнувшейся антенны.
Сахаров хотел было встать, но я запротестовал:
— Подожди. Сейчас что-нибудь придумаем.
Вполне понятно, что ночью я не мог возвращаться на базу: заблудился бы в горах — и Сахаров оказался бы без всякой помощи. Одна надежда на радиостанцию. Но я боялся её включать — а вдруг где-нибудь внутри короткое замыкание, тогда могут перегореть лампы. Осторожно, не дыша, повернул реостат, нажал кнопку. Загорелась индикаторная лампочка. Чуточку стало легче — передатчик работает. Вызываю своих, переключаю на приём, но в телефоне полнейшая тишина. Приёмник отказал. В свете карманного фонарика пробую найти повреждение. Так и есть — разбилась одна приёмная лампа. Как же это я позабыл взять запасные?
Придётся только передавать. Этим я занимался до самой зари — кричал в микрофон, пока не охрип.
— Брось, не теряй времени, — советовал Сахаров. — За сутки, может быть, доберёшься на базу.
Но я был уверен, что нас обязательно услышат.
Тяжёлый день. Нога у Сахарова опухла. Я чувствовал себя виноватым. А вдруг в самом деле нас не услышат и мы потеряем целые сутки? Я повторял вызовы каждые десять минут и, вероятно, в сотый раз объяснял, как нас найти. Противник находился далеко и вряд ли мог принять нашу маломощную ультракоротковолновую радиостанцию. Единственное, чего я боялся — это преждевременного разряда батарей. Чтобы нас заметили, пришлось поставить вертикально сломанное крыло.
Наступил вечер. Сахаров уже смирился с моим упрямством и только болезненно морщился, когда я хрипел в микрофон. Наконец отчаявшись, я выключил передатчик, простился с товарищем и стал спускаться вниз. Рано или поздно я должен найти своих.
Издалека донёсся рокот мотора. Он слышался всё отчётливее, всё сильнее, и вот внизу, на выжженном солнцем холме я увидел бегущую тень грузовика. Это друзья спешили к нам на помощь. Весь исцарапанный о колючий кустарник, я скатился вниз по склону и прежде всего увидел в кузове машины антенну маленькой радиостанции. Радист принимал мою передачу всю дорогу и, несмотря на то что приближался к нам, слышал всё хуже и хуже.
— Я думал, что мы удаляемся в сторону и не там ищем, — говорил он, поглядывая вверх, где торчало сломанное крыло планера, — но потом догадался, что у тебя разрядились батареи.
Вполне понятно, что в те минуты меня мало интересовали его догадки, но потом уже на обратном пути я мог вознаградить себя обстоятельной беседой с радистом по всяким волнующим вопросам нашей чудесной профессии. Мы сидели в кузове. На прицепе колыхался бескрылый планер. Светила луна, и к ней дрожащим лучом тянулся серебряный прут антенны.
В дивизионной радиоремонтной мастерской мне показали довольно необычную радиостанцию самого первого выпуска.
Она была пробита насквозь осколками, а внутри вместо обычных заводских деталей кое-где были прикручены — да, именно “прикручены”, а не припаяны — старые любительские конденсаторы выпуска чуть ли не десятилетней давности; сопротивления от трофейных радиостанций и другие мелкие детали присоединялись звонковым проводом в бумажной изоляции. Эту радиостанцию нельзя было ремонтировать, но почему-то её не выбросили и не разобрали на детали.
Оказывается, она имела свою интересную историю и одно время принадлежала не радисту, а человеку, который…
Впрочем, я лучше всё расскажу сначала.
Представьте себе одинокий хутор на перекрёстке дорог. Кругом степь, выжженная огнём. Вдали — зубчатый профиль леса. Несколько случайно уцелевших деревьев окружают хутор. Под ними притаились серый немецкий грузовик и три мотоцикла. Из кустов выглядывают поднятые вверх стволы миномётов. Здесь стоят гитлеровцы. Штаб полка. На хуторе почти никого не осталось. Старик, две старухи, женщина с двухлетним ребёнком да парнишка лет двенадцати.
Штаб полка тщательно охраняли. Нельзя было ни пройти на хутор, ни выйти из него. Бессменно дежурили усиленные наряды часовых. И всё же как-то утром офицеры обнаружили заколотого штыком часового. Он лежал всего лишь в нескольких метрах от хаты, где помещался штаб. На следующую ночь охрана была удвоена. Трое суток прошло спокойно, а на четвёртый день нашли ещё одного убитого часового. Взбешенный обер-лейтенант приказал устроить засаду. Под прикрытием темноты небольшая группа солдат засела в кустах. Наступил туманный рассвет. У северной окраины хутора снова был обнаружен труп часового…
“Так можно остаться без гарнизона! — кричал обер-лейтенант. — Ежедневно по одному солдату! Куда вы смотрите, бездельники? — орал он на оторопевшего ефрейтора. — Сегодня же поймать партизан!”
