С первыми лучами солнца мы пробрались к мосту, чтобы найти следы нашего неизвестного друга. И тут же, неподалёку, посреди усыпанного листьями пригорка заметили воткнутый в землю прутик антенны с тремя листьями клёна на острие.
На этих красных, точно обагрённых кровью листьях можно было разобрать торопливые строки:
“Я знал, что вы придёте. Я радист миномётной роты, раненый, остался в камышах, откуда вам и передавал. Слушать вас не мог — из ушей льётся кровь, оглох при контузии. Понял, что вы приняли мою передачу — первое танковое наступление отражено. Сейчас проберусь под мост. Там уже всё приготовлено. Прошу передать привет всем друзьям-радистам.
Старший сержант П.”
Подпись была неразборчива.
Кто-то бережно взял эти листья с последними строками неизвестного друга и прикоснулся к ним губами.
Сняв шлемы, мы осмотрели взорванный мост, догорающие угли пожарища, но никого не нашли. Вместе с радистом погибла и его маленькая радиостанция.
Спускаясь с холма, мы несколько раз оглядывались на тростинку антенны, трепетавшую на фоне синего осеннего неба.
Мне показалось, что событие, о котором я услышал от стрелка-радиста, произошло именно в тех местах, где я когда-то испытывал радиостанции на планерах. В ту пору мне неудобно было уточнять. Впрочем, не всё ли равно, где это случилось! Здесь идёт рассказ о мужестве, смекалке и опять-таки о маленькой радиостанции. В данном случае она сыграла большую роль, хотя и в несколько необычном для неё применении.
Итак, вот что я услышал от стрелка-радиста.
— Радиограмма сообщала: “Ранен командир партизанского отряда. Врач есть, требуются медикаменты. Сбросьте с самолёта”.
В тот момент на нашем аэродроме не оставалось ни одного самолёта, все ушли на выполнение боевых заданий.
Партизанский отряд, откуда пришла радиограмма, находился где-то в ущелье, и добраться до него горными тропками было весьма затруднительно. Решили доставить медикаменты на учебном планере, который остался в части от прежних хозяев. Лётчик Сахаров взялся выполнить это задание. Он рискнул слетать туда и обратно, используя подходящий облачный фронт. В своё время Сахаров был неплохим планеристом. Меня взяли вроде как бортрадистом, но без радиостанции, так как на планере её не было. Что оставалось делать? Я приспособил полевую радиостанцию, которая у нас испытывалась для сторожевой службы.
Выпущенный, как из гигантской рогатки, планер со свистом взвился вверх. Летим. Чудно, конечно, с непривычки. Совсем тихо, только ветер подвывает в тросах.
— Подобраться бы вон к тому облачку, — обернувшись ко мне, сказал пилот, — так бы с ним и поплыли.
Искусно лавируя в струях воздушных течений, он подлетел к облаку. Тут поднялся ветер, заскрипели крылья, начали потрескивать тонкие борта фанерной кабины. Вот-вот лопнет. Ненадёжная штука. Мне ведь больше всего на бомбардировщиках приходилось летать. Уже вечерело, а место расположения партизанского отряда мы обнаружить почему-то не могли. Судя по карте, как будто долетели, но никак не удавалось найти первый ориентир — мостик через ручей. Хорошо, что радиостанцию взял. Связался со своими и попросил дать ещё какой-нибудь ориентир. В это время слышу, как на моей же волне кто-то вызывает и сообщает условный сигнал.
“Сбрасывайте груз на перекрёстке дорог у трёх берёз”.
А я и не знал, что у этого отряда были маленькие пехотные станции. Очень удачно получилось. Присмотрелся — вижу: поднимаются вверх две, как мы заранее договорились, струйки дыма.
А возле берёз стоят люди и машут руками.
Спрашиваю по радио:
“Как здоровье командира отряда?
— Сегодня уже лучше. Врач ждёт вашей посылки.
— Ловите! Вот она! Всё уложили по списку!”
И мешок мягко падает в кустарник. Теперь нам надо вернуться домой до темноты, иначе не найдём аэродрома. С трудом набирая высоту, планер парит над горами, хочет добраться до облаков, но холодные воздушные потоки упорно тянут вниз. Летим над перелеском. Огонёк и звук выстрела. Нас, вероятно, заметили. Выстрелы снова и снова. Я не успел ещё ничего сообразить, как почувствовал промозглую сырость. Это Сахаров успел нырнуть в спасительные облака. Выстрелы смолкли.
Мы летели уже довольно долго. Сквозь окна в облаках я видел что-то не очень приятное: море, скалистый берег и дальше верхушки гор. Сесть абсолютно некуда. Тьма становится всё гуще и гуще. Ветер стихает и не хочет поддерживать наш планер.
“Наверно, скоро пойдём на посадку”, — передал я своим по радио.
Но куда же садиться? Кругом, куда только может проникнуть взгляд, высятся пики скал, темнеют расселины и ущелья, а ниже — стена уродливых узловатых деревьев. Таких я ещё никогда не видел. Планер, будто у него крылья стали свинцовыми, упорно тянет вниз…
Мне почудилось, что кто-то стукнул его по носу. Я ударился затылком, и всё стало тихо. Значит, приехали. Расстёгиваю замок на поясе, вылезаю из планера. Сахаров почему-то не вылезает, согнулся, стонет.
Я перепугался, конечно:
— Что с тобой?
