И этой радостью мастера проникнута была его статья “Как делать стихи”. Она лишний раз подчеркнула, что так делать стихи мне не по силам, а иначе — нет смысла. Бесцельный труд. В те времена он казался мне особенно позорным.
Читал Маяковский великолепно. Без всякого актёрства, мощно и просто. О своём голосе необычайной силы и красоты лучше всего сказал сам Маяковский: “Мир огромив мощью своего голоса”, “Я сошью себе чёрные штаны из бархата голоса моего”.
Помню, читал он в Политехническом “Баню”. В этой пьесе есть “Марш времени”. Маяковский его напевал. О его непосредственном общении с аудиторией, экспромтах, остроумии в ответах на записки написано много. Повторяться не хочется, однако хочу лишь сказать, что большинство остроумных ответов на записки, известных читателям, я слышал собственными ушами.
Особенно он сердился, когда в той или иной форме говорили о непонятности его стихов. Эту версию выдумал воинствующий мещанин, обыватель, который видел в Маяковском своего самого злейшего врага. Так, например, вспоминается записка следующего содержания: “Мы с товарищем читали ваши стихи и ничего в них не поняли”. Маяковский покраснел от гнева, но сдержался и спокойно бросил в притихший зал: “Надо иметь умных товарищей”.
Маяковский очень любил молодёжь. И это было взаимно. Огромные массы студенчества его боготворили. Я не помню, когда ещё у входа в здание Политехнического музея было столько народа, что приходилось наводить порядок с помощью конной милиции. Вероятно, только на вечерах Маяковского. Билетов, как правило, не хватало, и тогда многих студентов он пропускал бесплатно.
Не хотелось мне напоминать Владимиру Владимировичу, что когда-то читал ему стихи, а потом был приглашён им на заседание группы ЛЕФ. Мешали застенчивость и сознание, что я ничего ещё в жизни не сделал. Ничего путного после этого не написал, а он был ко мне таким внимательным. А потому сам я не обращался к Владимиру Владимировичу с просьбой пропустить на его вечер, а подговаривал кого-либо из своих товарищей-студентов, инструктировал, как и когда увидеть Маяковского, — и успех был обеспечен. Вместе с друзьями проходил и я.
Но вот однажды — неизвестно какими путями — я попал на вечер поэтов ЛЕФа. По-моему, это было в Доме Герцена.
Молодёжь радостно приветствовала своего любимого поэта. Маяковский читал, как всегда, с упоением, но мне показалось, что он уже устал. Много в это время работал, много напечатал стихотворений, много ездил с выступлениями.
Не знаю, входило ли это в программу вечера или то был экспромт, но вдруг на сцену выползает некое растрёпанное существо мужского пола далеко не поэтической внешности и начинает пакостить — прошу извинения за неблагозвучное слово. Речь идёт о выступлении юного фрондера, который назвал себя неофутуристом и начал повторять затасканные клеветнические измышления троцкистов о том, что, мол, Маяковский целиком идёт от Уитмена, присвоил рукописи Хлебникова, да и вообще он полная бездарность, повторяет зады и давно уже устарел. Пора на свалку.
— А вот мы, неофутуристы, — вещал неизвестный ниспровергатель, — мы — молодая поэзия, надежда века. Мы сбросим вас, замшелая бездарность.
Об этом эпизоде нигде не написано, и, вероятно, я не совсем точно передаю выступление неофутуриста. Не помню даже — была ли вообще такая литературная группировка. Были символисты, акмеисты, имажинисты, конструктивисты, биокосмисты и даже ничевоки. Те самые ничевоки, которые провозглашали отделение искусства от государства. А искусство у ничевоков, как таковое, отсутствовало, так что и отделять-то было нечего. Среди футуристов рождались и быстренько, чтобы не смешить мир, умирали всякие группировочки вроде эгофутуристов, кубофутуристов… И вот этот представитель недоношенного “неофутуризма” осмелился публично оскорблять такого поэта, как Маяковский.
Весь напружинившись, как бы готовясь к ответному удару, Маяковский нервно тыкал погашенный окурок в пепельницу и лицо его заволакивало облако грусти.
“Неофутурист” на визгливой ноте закончил своё выступление. Раздалось несколько жидких хлопков.
Маяковский встал, быстро шагнул поближе к аудитории и голосом, полным скрытой боли и презрения, начал:
— Я очень люблю мальчиков. Но мальчишек не терплю!
Дальше он резко, с острой сатиричностью высмеял наглую болтовню зарвавшегося мальчугана, и когда тот, повернувшись к Маяковскому спиной, выражая полное пренебрежение к его речи, демонстративно вышел на середину зала и не спеша зашагал к выходу, Маяковский рассмеялся:
— Смотрите, товарищи, у него сквозь штаны красные полосы просвечивают. Так я его высек.
Зал одобрительно загудел и вздрогнул от хохота.
