Максим продолжал смотреть в окно, грудь его резко вздымалась. Все цвета погасли, тени свечей отступили, прячась по углам комнаты. Все погрузилось в густую тьму. Исчезли не только цвета, но и звуки. Заглох ее голос, заглохло хихиканье, заглохла классическая музыка, он не слышал звука своего возбужденного дыхания, не слышал гудения работающего кондиционера – все шумы смолкли. Стало темно и пусто. И во всем этом внезапном отсечении от мира он видел только темное окно напротив, но уже без своего отражения в нем. Скорее, он просто не замечал отражения, потому что его охватила всепоглощающая тьма, окутывающая все. И вдруг весь этот мрак разрезала по диагонали кривая серебряная линия. Вслед за ней на злостных санках промчалась мысль: «Должно быть, собирается дождь». Шум… Нет! Может, это к дождю. Нет! Еще несколько кривых до боли молний и огромная капля, в которой Максим смог рассмотреть свое искаженное отражение. Лицо обмякло и приняло цвет алебастра, губы изогнулись в печальной улыбке Пьеро, как будто нарисованной от руки, и опять эта мысль: «Дождь».
Огромная капля замуровала его и его мысли в своем ледяном царстве. Он сжал кулак, который, казалось, стал латунным. Потом все замелькало перед ним, беспорядочно стало летать перед глазами: стол, окно, стулья, занавески, стены, камин, картины, и все это – в ритме Стравинского. Непонятный вихрь водоворотом захватил его, унося в пучину ярости и бунта. Огни свечей превратились в тяжелые гирлянды, окутывающие его сознание. В горле пересохло, а позвоночник словно наполнился жидким азотом. Он попытался что-то сказать, но губы срослись, соединенные пунктирной линией, не дающей даже дышать.
Агония нарастала, и Максим был в ее эпицентре. Но вдруг мгновенно все остановилось, и лишь липкая влага и боль ощущались в руке. Рука сжимала маятник, выдернутый из настенных часов, которые были разбиты сильным ударом. Несколько секунд потребовалось, чтобы сложить уравнение и получить результат, потом маятник полетел в противоположный угол комнаты.
Мария стояла, прижавшись к стене. Зацепив ее взглядом, он заметил, что каждую клеточку ее лица сковывает ужас. На мгновение они застыли, молча смотря друг на друга. Как хищник и добыча. И в тишине было слышно, как разбиваются о паркетный пол капли крови, стекающие с его кулака. Они отсчитывали секунды, как маятник всего пару минут назад.
– Сама виновата, – прорычал он и резко двинулся в ее направлении, как живой снаряд, глотнувший селитры, чтобы взлететь.
– Помогите! – женский вопль заполнил комнату, и Мария, было, рванулась бежать, но путь к двери был перекрыт.
Не давая ей опомниться, он схватил нож со стола и ловко метнул в нее. Серебряное лезвие, легко разрезая жидкий воздух, достигло цели. Острие пробило плечо насквозь и воткнулось в стену, пригвоздив женщину, как марионетку.
Крик боли.
– Пожалуйста, пожалуйста, – взмолилась Мария, не в состоянии пошевелиться. – Не надо! Не надо! Что я сделала?! Что?!
Максим медленно присел на стул напротив и расстегнул несколько пуговиц рубашки. Лицо его было лишено каких-либо эмоций.
– Ты попыталась сбить меня с толку, с моего верного пути.
– Как? Каким образо…
– Проповедуя ложь, изрекая подлые соображения, ты надругалась над настоящими чувствами, а это… это ведет к девиации.
Мария в недоумении всматривалась в его лицо. Что он плетет? Какая девиация? Она зарыдала. Дернулась, но плечо крепко держал нож. Максим наблюдал за всем этим сквозь пелену застилавшего его разум белого тумана. Он продолжил:
– Я на верном, истинном пути, а ты попыталась помешать мне. Знаешь, как говорят китайцы: «Если на твоем пути, на твоем истинном Дао станет даже патриарх – убей патриарха!». Ты ощущаешь, какая сила в этих словах?
– Сила не в словах, а в том, во что ты веришь, – сквозь слезы проговорила Мария. – Истинный путь должен вести к добру, а не к злу.
– Молчи! Не открывай больше рта!
– А я вижу только слепую ярость, которая вселяет в тебя безумие и рождает иллюзии, – продолжала она, рыдая. – Эта ярость вводит тебя в заблуждение.
– Ни слова! – прокричал он, протирая рукой лицо и окрашивая его в кровавый цвет.
– Но все-таки попробуй…
– Молчать!
– Попытайся осознать, откуда, но главное – по отношению к кому ты испытываешь эту ярость, которая затуманила тебе рассудок. Мне кажется, что эту ярость ты испытываешь по отношению к…
– Заткнись!
Максим вскочил, схватил пустую бутылку из-под шампанского за горлышко, как булаву, и приблизился к женщине вплотную:
– Я размозжу тебе голову и размажу мозги по стенке, если ты еще раз откроешь рот. Не открывай больше рта!
Он занес бутылку над ее головой, сверля злобным взглядом.
Тут она улыбнулась и спокойно промолвила:
– Я открою.
– Не открывай, не смей открывать!
– Ну что ты так на меня смотришь, жеребец, я пойду открою дверь. Ты бы поправил все-таки на себе одежду, – она поцеловала Максима в щечку и пошла в коридор.
