Алексей Александрович улыбнулся, глядя на две невероятно худые фигуры, и прошел по коридору, открыв одну из дверей, за которой, как мы уже знали, был короткий тамбур без окон. Из него мы вышли в холодный коридор, освещенный лишь светом от застекленной и зарешеченной наружной двери, а потом на крыльцо. Справа обзор перекрывала стена находившегося по другую сторону от коридора большого здания, а перед нами расстилался зимний пейзаж. Серое небо, тонкий слой молодого, поскрипывающего под ногами снега, голые тонкие деревца слева, перед окнами того отделения, точнее небольшого флигеля, в котором мы провели последние несколько дней. Все это совсем не походило на привычный нам вид. Я-то ладно, я, кроме дороги от дома в контору да нескольких любимых Фо магазинов, города толком и не знала, а вот Лаки сразу обернулся к Алексею Александровичу:
– Где мы? И какое сегодня число?
– Сегодня пятое октября две тысячи семнадцатого года, вы провели без сознания всего три дня, так что со временем все в порядке. Но вы сейчас находитесь в Сибири, в городе Эмторе, – заговорил молчавший до этого Виктор Михайлович. – Мы попали в «тень», когда у вас заработали первые установки, а при отключении второго аппарата границы подзон «схлопнулись», как переборки в тройном мыльном пузыре, зоны слились в одну, вы же находились ближе всего и к точке пересечения зон, и ко второй установке. Вас сдвигом пространства выбросило к нам.
– Телепортация в пределах одного пространства! – Лаки, в отличие от ничего не понявшей меня, был поражен. – Это же…
– Теории обсудим позже, – остановил его Виктор Михайлович. – Сейчас у нас есть одно серьезное дело, из-за которого нам пришлось нарушить ваш режим реабилитации.
Мы ехали по молодому, наверняка основанному уже после войны, компактному и благоустроенному городу с широкими улицами, высокими, не меньше семи этажей, домами, аллеями молоденьких и по-зимнему голых деревьев, на ветвях которых кое-где желтели не успевшие опасть листья. Да, высокие дома были и в том районе, где жили мы с Фо, но все же нет-нет, да и попадались там старинные особнячки, кирпичные столетние лавочки с арками витрин, а то и церквушки, здесь же все было иным, словно только что построенным, и оттого казавшимся не совсем реальным, картонным, как «потемкинские деревни» или декорации к фильму. И нигде не виднелось ничего похожего на возникшую в нашем – да, за эти месяцы он стал и моим, – городе неразбериху. Ни искореженного асфальта, ни непонятных построек, словно бы вырастающих из стен обычных домов и посреди проезжей части, ни – и это самое главное – тревоги на лицах пусть не очень многочисленных, но все же спешащих по своим делам прохожих.
Виктор Михайлович рассказывал:
– У нас разница с Москвой два часа, так что все началось около восьми вечера, когда большинство жителей были уже дома. Но не все – довольно много людей возвращалось с буровых, и автобусы только подъезжали к городу. Хорошо, у нас всего три автотрассы и конечная ветка железной дороги, а шедший на посадку самолет успели отправить на запасной аэродром, но все равно произошло несколько серьезных аварий, погибло больше десяти человек. Все случаи под копирку: водитель въехал в блокаду в первые минуты после ее возникновения, а вы сами знаете, что живое существо, закрытое в движущемся замкнутом устройстве, не телепортируется на противоположную сторону, ну и… Размазало молекулярным слоем по салону, автомобиль встал поперек дороги. В двух случаях в машинах ехало по три человека, еще в одном только водитель, но в машину въехали еще две, не успевшие затормозить. Но мы еще хорошо отделались, у вас несколько поездов из-за экстренного торможения чуть не сошли с рельсов, и машин на трассе больше побилось – никак люди не хотят соблюдать правила безопасности и притормаживать перед вероятными границами блокады, а ведь знаки-то всюду стоят! Но аварии спасли сотни жизней – за теми автомобилями ехали полные пассажиров автобусы.
Я слушала, представляя темную дорогу посреди ровного, как стол, болота, спешащих с работы людей, – моя мать когда-то тоже ездила вечерней вахтой, добираясь до дома только к девяти вечера, – прозрачную смертельную стену, перегородившую трассу, и искореженные машины, в которых уже нет людей, даже тел – все залито… Бр-р-р… Виктор Михайлович продолжал:
