– Да, только я шла с той стороны. – Я, уже ожидавшая этого вопроса, кивнула на противоположный конец коротенькой улочки.
– Мы нашли их через несколько часов. Девочка тогда очень испугалась и пошла искать людей. Она помнила только, как упала и что ее мама и папа «уснули». Им повезло: гипотермия хоть и вызвала сильнейшую пневмонию и обморожение, все же замедлила обменные процессы, сохранив им жизнь. Сейчас взрослые пусть и в тяжелом состоянии, но уже идут на поправку. Оба помнят лишь то, что супруги и что у них есть дочь. Мы смогли по следам приблизительно рассчитать траекторию выстрелов: ваше присутствие несколько искривило пространство, очень незначительно, но этого хватило, чтобы они остались живы. Вы хотите осмотреть эти дома?
– Да. – Я, пошатываясь шатаясь от слабости и усиливающегося волнения, пошла вперед.
Один балок, второй, третий, перекресток, два перпендикулярных улочке ряда вагончиков[7], и первый из них – серовато-зеленый, с обитой рубероидом пристройкой. Я обошла его, поднялась на ступеньку низкого крыльца, потянула фанерную дверь, шагнула в полутемный тамбур. Еще одна дверь, слева, обитая белым дарнитом: зимой здесь всегда нужно утеплять жилье. Широкий порог с проходящими под ним трубами отопления и водопровода. Я перешагнула его, даже не задумываясь, какой длины делать шаг, а мои спутники споткнулись с непривычки. Крохотная прихожая, старая радиола на холодильнике, и тишина пустого, наполненного зимним холодом дома. Я повернула ручку радиолы, попыталась поправить проволочную самодельную антенну, но в динамиках стоял только треск: в этом мире использовались другие частоты. Снова невысокий порожек и крохотная комната-зал, в которой, казалось, было еще холоднее, чем на улице. Верно, в пустых домах всегда скапливается такой холод. Я подошла к окну и почему-то открыла фрамугу, автоматически накинув на вертушку защелки висевший на гвоздике шнурок, чтобы фрамуга, упав, не разбила нижнюю часть стекла; потом обернулась к спутникам, опершись на голый подоконник со следами от когда-то стоявших на нем горшков, и дернулась: мне показалось, что с окна на пол тяжело спрыгнул кот. Едва не упав от резкого движения, села на ледяной стул: за эту небольшую прогулку я совсем вымоталась. Лаки тоже тяжело опирался о косяк двери.
– Ната, вам плохо? – Ко мне сразу подскочил Алексей Александрович.
– Нет, просто устала от ходьбы. Все в порядке.
– Вы знаете, что это за место? – Виктор Михайлович смотрел на меня напряженно-выжидающе.
– Я жила здесь в детстве. – Я глянула на видневшуюся в соседней крохотной комнате самодельную детскую кровать. – Мы переехали отсюда, когда я еще училась в школе.
– Что? – Алексей Александрович резко обернулся, потом сообразил, что помощь требуется и столь же сильно уставшему Лаки. – Значит, во время действия установки к нам переносятся здания, связанные с жизнью параллельщиков? Виктор Михайлович, вы это предполагали и молчали все это время?! Я как лечащий врач…
– Я не знаю, что происходит! – Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить. – Этого вагончика давно нет, я же говорю – мы переехали, когда я еще в школе училась! Посмотрите сами: в шкафах должны быть книги, сотни книг! В два ряда, во всех шкафах. А на самом деле тут пусто. Здесь сохранилось только то, что было в первые годы или что я запомнила лучше всего, но не то, что существует и сейчас.
– Материализация воспоминаний. – Лаки, которого Алексей Александрович усадил на узкий диван, побледнел. – Дед иногда говорил об таком, но только как о маловероятной возможности.
– Павел Иванович тоже упоминал об этом, помнишь? – Я взглянула на друга. – Когда мы с картошки ехали. Что никто не знает, что такое мысль, воспоминание. Но… Неужели все, что было тогда, во время работы установки, – только мой бред?
– Не преувеличивайте свое значение, – усмехнулся Виктор Михайлович. – Отдохните, вот термос с кофе и пирожные, вы должны поесть. А потом я покажу еще кое-что, что должно убедить вас, Ната, в вашей невиновности.
Я пила обжигающий кофе, ела заварные пирожные с подмерзшим кремом и рассматривала крохотную комнату. Потом заметила взгляды Алексея Александровича и Виктора Михайловича и на меня волной нахлынуло раздражение:
