— Ты не знаешь каэритов, как знает мой народ, — сказала мне Тория. — Когда я была девочкой, местное святилище отправило миссионера за горы, проповедовать этим язычникам о примере мучеников. Следующим летом его сгнившую голову насадили на шест и оставили у дверей святилища. Они прошли сотни миль, чтобы оставить это предупреждение.
— Может, они просто очень не любят гостей, — предположил Уилхем. — Мой отец уж точно не любил.
Тогда из укрытия донёсся другой голос, тише и куда приятнее — голос, затянувший песню. Он поднимался, переплетаясь с криками Брюера, и некоторое время они составляли нестройную мелодию. Но вскоре крики боли стихли, а тихое пение продолжилось. Слова казались чужими, но интонация снова навела меня на мысли о цепаре — это была каэритская песня, и, судя по спокойствию, которое она принесла Брюеру, обладала внушительной успокаивающей силой.
Когда песня стихла, Тория выдохнула:
— Это не могла сделать она, — её лицо напряглось от слабо скрываемого страха.
— А кто же тогда? — спросил я.
— Что-то… другое. То, что она вызвала своим колдовством. — Она уже говорила шёпотом, а в широко раскрытых от страха глазах отражался свет костра. — Не надо было этого делать, Элвин.
— Возможно, — признал я, оглянувшись на тихое теперь укрытие. — Но всё же дело сделано.
Ведьма в Мешке снова появилась на рассвете — мой затуманенный спросонья взгляд наткнулся на неё, стоявшую в нескольких шагах и окутанную дымом угасающего костра. Сон одолел нас ночью, когда напряжение дня, проведённого за резнёй, взяло верх. Так спать получается лишь от истощения, и я был благодарен за эту пустоту без сновидений, поскольку знал, что в последующие дни или даже годы сон уже не будет таким безмятежным.
Ведьма в Мешке поманила меня бледной рукой. Я поднялся на негнущихся ногах, пошёл за ней и увидел, что Брюер лежит на телеге. Он так и не пришёл в сознание, но его кожа выглядела уже не такой липкой и серой. Он оставался бледным, но на лице проявлялись розовые следы, а широкая грудь поднималась регулярно и спокойно. Глянув на его руку, я увидел, что она перебинтована чистой марлей, скрывавшей рану. И с кожи вокруг исчезли уродливые сиреневые пятна.
— Наверное, — сказал я, сдерживая дрожь в голосе, и посмотрел прямо на Ведьму в Мешке, — лучше не спрашивать, как это сделано.
Она наклонила голову, и мешок смялся, выражая недоумение.
— Его кровь была поражена отравой, — проскрежетала она. — Я её убрала. Теперь его тело излечивается.
Я кивнул, решив, что дальше уточнять ни к чему. Мне хотелось поскорее убраться отсюда, пока слишком много глаз не заметило наше присутствие здесь.
— Сколько он будет спать?
Её мешок смялся ещё сильнее.
— Пока не проснётся.
Я пожал плечами и тихонько усмехнулся.
— Разумеется. Итак, я предполагаю вы хотите получить плату…
— Не бойся меня, — перебила она, и мои слова мгновенно остановились. Не столько из-за того, что она прервала меня, сколько из-за её тона, поскольку жуткий скрежет внезапно исчез. Теперь ведьма говорила хоть и с акцентом, но бегло, из чего становилось ясно, что каждое слово, произнесённое ею ранее, было представлением. Её губы были такими же невредимыми, как и мои, а в голосе слышалась глубокая искренность, окрашенная лёгкой ноткой сожаления.
Что-то в этом голосе, в боли, которую я услышал, сорвало с моих губ честный ответ, прежде чем я смог его придержать:
— Я знал прежде двоих из вашего народа. Один разбойник, который делал амулеты. А другой намного хуже. Очень плохой человек с… пугающей способностью. А ещё он пел песни.
— А разве среди твоего народа нет плохих людей? — спросила она. — И если есть, то считаешь ли ты из-за этого всех злыми?
— Много. — Я жалко и покорно ухмыльнулся. — Но нет, не всех.
— Кем он был? Этот человек зла?
— Цепарь, который собирает пойманных разбойников и увозит их, чтобы продать в рабство. — Я замолчал, снова охваченный желанием сказать больше, чем нужно. Всю жизнь я оттачивал инстинкты выживания, и теперь они не оставляли сомнений, что эта женщина опасна, и всё же я чувствовал себя в её присутствии совершенно спокойно.
— Думаю, я был ему для чего-то нужен, — сказал я. — Продав меня на Рудники, он попытался выкупить меня обратно. Не знаю, почему, но выглядел он как человек, совершивший смертельную ошибку.
Мешок пошевелился — голова в нём кивнула.
— Я знаю этого человека. Ты прав, считая его злым, но таким его сделали. Сердце, искорёженное пороками мира и собственными ошибочными суждениями. А ещё я знаю, почему он хотел тебя выкупить, и тебе повезло, что не выкупил.
— Почему? Что он от меня хотел?
