Они стремительно набросились на нас, сотни человек бежали по склонам долины реки, и так громко кричали, что конь Алдрика встал на дыбы. Это был молодой жеребец, не натренированный для войны, и вскочил он так неожиданно и яростно, что Алдрика выбило из седла прежде, чем появилась бы возможность успокоить коня. Несмотря на крики людей и лязг клинков, я слышал, как сломалась шея Алдрика. Слышал, и знал, что он умер. Я сидел и смотрел на его изломанное тело, а вокруг меня кипела схватка. Я знал, что смерть придёт и за мной, и ждал её. А вот Истинный Король — нет. Он пробился ко мне и срубил голову горцу, который собирался ткнуть копьём мне в лицо.
Это Алдрик всегда страстно хотел примкнуть к его великому походу, а не я. Но после того дня мне показалось, что я в долгу перед Истинным Королём, и я остался. К тому же я хотел, чтобы меня убили при первой возможности. Даже это умудрился провалить, благодаря отцу Эвадины. Эх, если бы Алдрик был на Поле Предателей…
Он жалобно вздохнул, а потом застонал, усаживаясь.
— Что ж, я почти уверен, что в этом случае ты сейчас называл бы меня «лорд-камергер Уилхем Дорнмал», и я бы занимал высокое положение при дворе короля Магниса Первого.
— Нет, — сказал я, отряхиваясь. — Я был бы мёртв. Как и все в этой роте, включая и
С этой очевидной истиной он спорить не стал.
— Я с тобой не пойду, — сказал он, поднимаясь на ноги. — На тот случай, если ты собирался спросить.
— Не собирался.
Уилхем рассмеялся и наклонился, протягивая руку.
— А у тебя уже лучше получается, — сказал он, поднимая меня. — Намного лучше на самом деле. Куда бы ты ни собрался, тебе лучше бы найти другого учителя, желательно такого, который знает толк в лошадях. Верхом ты по-прежнему ездишь как толстожопый увалень на осле.
— Ты ей расскажешь? — спросил я, когда он собрался уходить. — Что я уезжаю.
— Уже рассказал. Она рассмеялась мне в лицо. Судя по всему, то, что ты её бросаешь, противоречит её виде́нию, а значит, этого просто не случится. — Уилхем Дорнмал низко мне поклонился, и это первый раз на моей памяти, когда по отношению ко мне так поступил аристократ. — Прощай, Элвин Писарь. Когда будешь обо мне писать, а я не сомневаюсь, что будешь, сделай меня… — он выпрямился и задумчиво нахмурился, — … красивым. Человек, которого может полюбить бог. Думаю, такое должно мне понравиться.
— Она говорит, что ты научишь меня буквам и цифрам, — сообщила мне Эйн, остановившись на лестнице из покоев Эвадины. — Говорит, ты будешь слишком занят, чтобы вести ротные журналы, так что теперь это моя задача.
— Занят чем? — спросил я, проходя мимо неё.
— Ну, войной и всем таким, наверное. Она говорит, что впереди трудные времена, и мне надо к ним подготовиться. — На её гладком лбу появилась морщинка. — Мне не нравится, когда она так говорит.
— Мне тоже не нравится, Эйн, — добавил я, а она отвернулась, чтобы вприпрыжку спускаться дальше. Глядя на её открытое бесхитростное лицо, я понял, что мне нечего сказать, во всяком случае такого, что она сочла бы значимым. Из всех душ, по которым я буду скучать, эта вызывала самое сильное чувство вины. Какой бы опасной Эйн ни была, она оставалась по-своему хрупкой, как те щенята и котята, которыми она так восторгалась.
— Она права, — сказал я наконец. — Когда рота выйдет отсюда, на дороге будет много плохих мужиков. Держи свой нож острым и под рукой, ага?
Она пожала плечами.
— Как всегда. А что с буквами?
Я отвернулся и пошёл вверх по лестнице, чтобы не показывать ложь в своих глазах.
— Завтра, — грубо сказал я, чтобы скрыть, как мне вдруг перехватило горло. — Найди меня после утренней муштры.
Постучав и получив разрешение войти, я увидел, что у Эвадины посетитель. Лорд обмена, обращаясь к ней, опускал голову как можно ниже, а руки сцепил на поясе. Моя оценка его ума подтвердилась белизной его пальцев и жёстким контролем голоса, который звучал вежливо и формально, но не скатывался в угодливость. Предоставляя кров Воскресшей мученице, которая недавно с его собственного балкона провозглашала ересь, и, возможно, государственную измену, он попадал не просто в неловкое положение. И этот человек прекрасно это знал. А ещё он знал, что просить её уйти не менее рискованно, поскольку её окружали верные солдаты и по-прежнему растущая паства.
Он замолчал, когда я вошёл, бросил на меня взгляд, но, не увидев никого важного, тут же принял прежнюю удручённую позу.
— Думаю, миледи, это сильно поможет успокоить настроения в городе, — сказал он. — Вновь подтвердит вашу приверженность основам учения Ковенанта.
— Возможно, милорд, — сказала Эвадина. Она сидела у окна в походной одежде, как на марше. Её меч стоял у камина, в пределах досягаемости. Я подумал, насколько существенно то, что она не поправила аристократа, назвавшего её «миледи», а не «капитан». — Однако, — быстро продолжила она, — обычно предполагается, что просьба стоять у алтаря во время прошения, да ещё в день мученика, исходит от главного священника святилища.
