Даже при самых благоприятных обстоятельствах это было бы нелегко, однако существовал еще один фактор, с которым приходилось считаться, а порой и сражаться. Речь шла об индивидуальной памяти колонистов: кто что запомнил. Одни, вроде Антона, пробуждались, ясно сознавая, где они находятся и чем должны заняться. Их воспоминания о людях и событиях на Проспере были смутными. Другие (и я в их числе) поначалу не понимали, куда попали. Их разум по-прежнему оставался запертым в мире снов. Но, как говорил Квинн, рано или поздно свою жизнь на Проспере и Аннексе вспомнят все, и воцарится ожидаемая неразбериха. До погружения в стазис люди поддерживали отношения, сложившиеся еще на Земле: с мужьями (или женами), возлюбленными, коллегами, друзьями. Из этого складывались их прежняя жизнь и особенности личности. А теперь этому противостояло существование в мире снов: события, происходившие с ними там, и их поступки. К каждому пришли непонимание, смятение, чувство, что все перевернулось с ног на голову. Тех, у кого до полета много лет был супруг или возлюбленный, начинало тянуть к совершенно другим людям, либо между ними вставал кто-то третий. Давних друзей вдруг охватывала взаимная ненависть при воспоминании о неблаговидном поступке, совершенном в мире снов. Люди сгорали со стыда, вспоминая, какие ужасы творили. Кое-кто вновь обретал душевное спокойствие, посмеявшись над всем этим и задав себе резонный вопрос: разве человек отвечает за свое поведение во сне? Но таких было мало. Очень и очень многие увязали в выяснении отношений, пытаясь мстить за обиды и унижения, пережитые в мире снов. Нескончаемые споры, разговоры на повышенных тонах, взаимные обвинения. Ревность. Чувство вины. Доходило и до потасовок. Двое колонистов покончили с собой, одного убили. Мы предвидели нечто подобное, но так и не придумали, что делать с этим. Все наши объяснения и заверения в нереальности того, что случилось с людьми в мире снов, попадали в глухие уши. Мы пробудили уже четверть колонистов и всерьез начинали сомневаться, сумеют ли они снова образовать сплоченное сообщество.
А затем произошло нечто странное. Все забыли обо всем.
«Забыли», пожалуй, не самое верное слово. Большинство людей по-прежнему помнили то, что происходило на Проспере, но в условиях лихорадочной подготовки к перемещению на Кэлус события мира снов значили все меньше. Психологически это воспринималось во многом так же, как некогда – отзвуки: мимолетные, на уровне дежавю, воспоминания о событиях прошлого, которые в новой реальности не так уж важны.
Но один пласт воспоминаний колонистов не мерк и не уходил на задний план. Они помнили отношение к себе со стороны инвесторов. Их ненависть была жгучей и даже утробной, как у Антона. Капсулы всех двенадцати тысяч инвесторов, включая Отто и Каллисту, располагались отдельно от капсул колонистов. Мы выставили охрану, перекрыв доступ в ту часть корабля. Стараниями Паппи и Синтии остальные члены руководства не вызвали на себя гнев колонистов. А мне досталось по полной. В памяти этих людей засело, что я – главный виновник их страданий – не покидал купола, передав почти все свои обязанности Квинну, Тие и другим. В любом случае моя работа была окончена. Я доставил колонистов на их новую родину. Остальное уже зависело от них.
Разумеется, были и приятные минуты. Люди радостно воссоединялись, восстанавливали отношения, говорили о том, как будут строить новую жизнь. Накануне отлета на Кэлус ко мне заглянул мой брат Малкольм. К этому времени мы с ним преодолели взаимную неловкость, ведь на Проспере мы были отцом и сыном. Мы даже посмеялись над этим, помня, однако, что здесь есть доля правды. Я всегда видел в Малкольме не столько старшего брата, сколько отца. (С Синтией было по-иному. Я воспринимал ее только как мать и наконец оставил попытки что-либо изменить. Она призналась, что тоже видит во мне сына.)
– Не помешаю? – спросил брат, останавливаясь у порога.
– Все мои важные дела окончены, – улыбаясь, ответил я. – Входи. – Он присел на край койки. Я чувствовал: брата что-то тревожит. – Мэл, в чем дело?
– Думаю, мне пора извиниться, – ответил он, предварительно откашлявшись.
– За что?
– За тот, – он нервно взмахнул рукой, – случай на причале.
– Тебе не за что извиняться. В конце концов у нас все получилось. Если бы не это происшествие, нас бы не было здесь.
– Не совсем так. – Малкольм помолчал, стараясь совладать с собой. – Мы никогда не говорили об этом, но вряд ли я всегда был идеальным отцом для тебя. Наверное, такое признание звучит странно.
– Не более странно, чем все остальное, – ответил я и улыбнулся, желая подбодрить его. – Ты был прекрасным отцом. А все твои недостатки я тебе давно простил.
Малкольм сосредоточенно разглядывал свои руки.
– То, что ты мне сказал перед нашим расставанием на пароме…
– Послушай, Мэл…
