– Более правдивую действительность… если мои слова имеют смысл. Я не скользил по поверхности, а заглядывал вглубь. – Паппи поворачивается к Тие. – Помнишь, я написал твой портрет? Когда мы впервые встретились.
– Разве такое забудешь?
Паппи снова переводит взгляд на море.
– Если честно, поначалу я просто дурачился. Думал, если тебе станет скучно, ты уйдешь и не будешь мне надоедать. Но ты повела себя так, как я не ожидал. Одна твоя манера сидеть…
– Сидеть? В смысле, на стуле?
Паппи кивает:
– Ты была совершенно неподвижной. Дело не в том, что ты не ерзала. Мне казалось, ты долго не выдержишь и начнешь вертеться. Нет, то была неподвижность иного свойства. Словно твое тело покинуло комнату, а твоя истинная суть осталась. Все остальное было лишь иллюзией.
– В общем-то, так оно и было.
– Возможно. Но я лишился того восприятия и уже не знаю, что к чему. Наверное, потому и хожу к этому камню. Пытаюсь разобраться.
– Как думаешь, ты сможешь снова писать картины? – спрашивает Тия.
Паппи качает головой:
– Ушел с этого поприща, как говорится, на пике славы. А ты? Настоящий художник у нас – ты. Как всегда.
Тия пожимает плечами:
– Пока что я занимаюсь творчеством за рычагами канавокопателя. Прочие таланты подождут.
– Со временем нам понадобятся люди иных профессий. Философы, художники, писатели.
– Главное слово здесь – «со временем».
– Значит, пока что канавокопатель.
– Да. В его кабине я нужнее.
Они снова умолкают.
– А ты когда-нибудь думаешь о них? О кэлусианцах? – спрашивает Тия.
– Почему ты спрашиваешь?
Паппи может счесть ее безумной, но потребность задать вопрос перевешивает опасения.
– Просто… У тебя не возникало ощущения, что они по-прежнему здесь?
– Тия, мне не нужны ощущения. Я знаю, что они здесь, вот и все.
Признание не менее странное, чем ее вопрос.
– Ты знаешь?
– Да, знаю. – Паппи поворачивается к ней и улыбается. – Они здесь, потому что они – это мы. – Он встает. – Время позднее. Мне пора возвращаться. Ты идешь?
– Пожалуй, посижу еще немного. Посмотрю на звезды.
Паппи задумывается, затем кивает:
– Хорошо. Только будь осторожна.
– Мне кажется, что я найду дорогу обратно даже с закрытыми глазами.
– Не сомневаюсь.
Паппи делает несколько шагов и снова поворачивается к ней.
– Хотел спросить. Ты ему рассказала?
Тия ошеломлена и уже собирается задать встречный вопрос: «Кому и о чем?» Но потом вспоминает, с кем имеет дело, и качает головой. Нет.
– Потому что знала о его намерении улететь обратно?
– Потому что он должен был улететь. Я не хотела, чтобы ему стало еще тяжелее.
– Кто еще знает? Ты уж прости меня за любопытство.
– Пока никто.
– На твоем месте я бы не стал и дальше держать это в секрете. Клэр вскоре догадается по твоему виду. Не стоит задевать чувства этой замечательной женщины… Поверь, Тия, все будет хорошо.
– Знаю.
– Поэтому, когда пойдешь обратно, внимательно смотри под ноги, – улыбается ей Паппи.
Он уходит. Тия провожает его взглядом. Солнце село. На небе одна за другой вспыхивают звезды. Тия ищет Проктора, пытаясь разглядеть среди множества звезд огни «Ораниоса». Напрасно: корабль давно улетел, описав широкую дугу вокруг Солнца. И все же Тия должна попытаться.
Она беременна. Это произошло в ту ночь, на крыше. Тия знает об этом с тех пор, как попала в переднюю. После внезапного исчезновения доктора Пэтти она вдруг услышала странный звук. Для остальных передняя была местом воспоминаний, а для Тии, спавшей за двоих, кое-чем другим. Она пошла на звук, открыла дверь в конце коридора и поняла, откуда он исходит. Колыбель, а в колыбели – мурлычущий сверток. Младенец, завернутый в голубое одеяльце. Мальчик. Тия взяла его на руки. Младенец еще немного помурлыкал, а потом прижался к ней и затих. Какое чудо – держать в руках это удивительное новорожденное существо! Из-за занавесок детской струился утренний свет, на деревьях щебетали птицы. Она поднесла малыша к окну, чтобы показать ему деревья и птиц. «Это мир, – шептала она. – Видишь? Это трава, это деревья, а это птицы, распевающие на деревьях». Тия стала напевать колыбельную, единственную, которую знала. «Сны текут рекой широкой, Дух Святой к нам снизошел…» Старая песня, вдруг всплывшая в памяти. Где она слышала эту колыбельную? Наверное, в детстве кто-то пел ей. «Все смеются и ликуют, гостя окружив толпой. Спи, прекрасный мой малютка, крепко глазоньки закрой». Стоя у окна, Тия качала этот чудесный сверток, своего младенца, прижавшегося к ней. Качала и пела. Так она стояла, преисполненная покоя и радости, пока все вокруг не погрузилось во тьму.
«Все будет хорошо», – думает она. Эти слова она сказала бы Проктору, если бы могла. Все будет хорошо.
Директор Проктор Беннет откидывается на спинку стула, сцепляет кончики пальцев и поглядывает серьезно и спокойно на двух детишек, стоящих перед ним. Он выдерживает драматическую паузу, устало вздыхает и говорит:
