– Ну? И как это выглядело в вашем изложении?
– Она меня ударила! – выскакивает вперед Набиль. – Я ничего не делал!
– Врешь! – кричит Регана. – Это он все начал!
– Я не начинал!
– Нет, начинал!
– Довольно.
Оба замирают.
Проктор продолжает:
– Меня совсем не интересует, кто на сей раз затеял ссору. Сентябрь не успел начаться, а мистер Корделл уже по горло сыт вами. По горло. Вам понятно? – (Оба кивают, устремив взгляд в пол.) – А дальше будет вот что. Отныне вы становитесь лучшими друзьями. На большой перемене вы будете завтракать вместе. На других переменах будете вместе гулять и играть. Если я выгляну из окна или пойду по коридору и увижу только одного из вас, это очень огорчит меня. Да, вы уладите свою ссору и станете друзьями, нравится вам это или нет.
Лица обоих полны ужаса.
– Вы… вы не можете! – выпаливает Регана.
– Это совсем не честно! – кричит Набиль.
Не обращая внимания на их протесты, Проктор продолжает:
– Я еще не все сказал. Вы обязаны извиниться перед мистером Корделлом. Вечером каждый напишет ему письмо. В письме вы чрезвычайно подробно расскажете о своей ошибке и выразите сильнейшее сожаление. Дам небольшую подсказку: крайнее сожаление. Завтра утром вы первым делом принесете письма мне, а я передам их мистеру Корделлу. Поняли?
У обоих такой жалкий вид, что Проктору хочется смеяться. Подружиться! Ужас! Ну и наказание!
– Регана!
– Да, директор Беннет.
– Что «да»?
– Да, я поняла.
– Что именно ты поняла?
Девочке очень трудно произнести эти слова.
– Мы будем друзьями. Мы напишем письмо.
Проктор переводит глаза на Набиля:
– А ты что скажешь?
– Понял. Согласен.
Вполне ожидаемо: мальчишка словно родился юристом и обо всех случаях несправедливого обращения с собой заявляет сразу же, причем весьма аргументированно. Лаконичный ответ говорит о недовольстве. Проктор грозно вскидывает брови. В его арсенале полно таких «учительских» жестов.
– Что ты понял? И с чем согласен?
Набиль открывает рот, готовясь выдать новую порцию возражений, но передумывает, понимая, что это может выйти ему боком, и делает попытку вывернуться.
– То, что она сказала. Нам нужно это… понравиться друг другу.
– И?..
Порой слова из этого сорванца нужно вытаскивать клещами.
– Написать мистеру Корделлу, что мы сожалеем.
Глядя на ребят поверх кончиков сцепленных пальцев, Проктор делает еще одну паузу, короче первой. Это у него называется «театром сурового учителя».
– А теперь исчезните, – командует он.
Обоих как ветром сдувает. «А ведь они хорошие ребята», – думает Проктор. Хорошие в том смысле, в каком все дети могут быть хорошими, если научить их этому. То, что он усвоил на собственном опыте, работая преподавателем, пока не стал директором Академии раннего обучения. К тому же Набиль и Регана – самые смышленые в их классе. Эймос ему так и сказал. Вот и причина, по которой они не переносят друг друга.
Проктор возвращается к бумагам: проверяет журналы успеваемости, просматривает заявки на школьную мебель и наглядные пособия. Затем пишет записку учителям, напоминая об отчетах по оценкам за первый семестр, конец которого не за горами. Он не замечает, как летит время, и заканчивает работу одновременно со звонком с последнего урока. Потом идет по коридорам, откуда еще не выветрился запах детского пота. На стенах вывешены творения учащихся, в том числе вдохновляющие плакаты («Хочешь подружиться – сам стань другом!»), а доски объявлений пестрят разношерстными бумажками. У самого выхода его окликают.
Это Уоррен с медицинским саквояжем в руке. На шее болтается стетоскоп. Он весь день проводил медосмотр учащихся, и это сразу видно: волосы всклокочены, одежда измята, на рубашке – коричневое пятно, о происхождении которого Проктор решает не спрашивать. Медосмотры – одно из нововведений муниципального отдела здравоохранения, который возглавляет Уоррен.
– Как успехи? – спрашивает Проктор. – Выглядишь так, будто тебя стащили с лошади.
– Ты об этом? – Уоррен тычет пальцем в пятно. – У него совсем другая история. Ситуация на празднике стала слегка неуправляемой.
– Не припомню, чтобы сегодня мы устраивали праздник.
– Проктор, Проктор! Как, по-твоему, можно заставить тридцать первоклашек разинуть рот и сказать «А-а-а»? Они должны что-нибудь за это получить. Например, кексы.
– Я и не знал о таком методе.
– Этому нас учили в медицинской школе. Во вторую очередь.
– А чему учили в первую?
– Как не давать маленьким детям дергать за стетоскоп, когда у тебя в ушах трубки. Знал бы ты, до чего это больно.
Проктор смеется:
– Ты по-прежнему намерен лично осматривать каждый класс? Мог бы отправить кого-нибудь другого. Я не обижусь.
– Забудь, – отмахивается Уоррен. – Мне осточертела писанина, и я с удовольствием занимаюсь врачебным ремеслом. И потом, – улыбается он, – где еще у меня будет шанс оказаться в гуще кексовой войны?
– Кто победил?
– Все, кроме кексов.
