— Н-нет, — помедлив, ответил терапист. — Ничуть. Вы мне не мешаете, Йорген.
Из приоткрытого окна тянуло свежестью, и хрустальный стук падающих капель становился всё громче, будто весна, однажды заглянув в кабинет-холодильник, решила остаться здесь навсегда. И только тоскливый отголосок сирены, доносящийся с Фабрики, напоминал о том, что зависший в верхней точке маятник уже готовился начать обратный ход.
***
Солнце садилось, и нежно-сиреневый контур приобрел оттенок багрянца. Тик-так. Так-так-так. Доктор Зима увлечённо — и очень язвительно — переписывался с научным городком. Ответ на полученное ранее сообщение содержал подробный анализ спектральной композиции электрокортикограммы под действием модулированного магнитного поля. Судя по всему, загвоздка состояла в абсолютной мощности и изменении процента волн тета-диапазона. Мелкий скачущий шрифт, набиваемый вслепую, полз бесконечной лентой, а Кальт что-то мурлыкал себе под нос — то ли песенку, то ли текст, то ли нелестные эпитеты в адрес кройцеровских физиологов из А-группы.
— От любопытства кошка сдохла, — пробормотал он, на секунду прерываясь. — Если хотите подглядывать, придвиньтесь к монитору. Испортите зрение.
— Вы кое-что мне обещали, — тихо сказал Хаген.
Он слышал зов Пасифика, тем яснее, чем дальше удалялся от него. Жалобная морзянка, тонкая, пронизывающая пространство сигнальная направляющая, напоминающая о том, что он должен торопиться. Торопиться — но не вредить себе спешкой и неосторожностью. Танцевать шаг за шагом по очень тонкому льду.
— И что же я обещал? — терпеливо спросил Кальт, не отрываясь от дел.
— Что введёте меня в курс основных проектов.
— А, помню. Но не помню, чтобы обещал мгновенное погружение. И, если уж на то пошло, до сих пор вы как-то слабо проявляли интерес к моим начинаниям. А что именно вас волнует?
— «Нулевой человек».
— Философия, Йорген! Не лучше ли потратить время на что-то более привычное? На «фу-фу-фу»? На «какой кошмар»? На «я вас ненавижу»? Упрямство? Молчаливые истерики? Увёртки-пряталки?
— Мне интересно, — сказал Хаген.
И опять выбил десятку. Терапист издал глухой смешок и крутанулся в кресле, разворачиваясь к собеседнику. От васильковой рубашки его глаза приобрели насыщенный синий цвет. Если не принимать в расчёт синяки на запястьях, получалось, что воспитательная программа пошла мятежному доктору на пользу: выглядел он значительно бодрее и адекватнее, чем до неё.
— Лидер закрыл это направление, увы и ах. Вы заинтересовались слишком поздно. Мне придётся опустить руки и сложить инструменты. Верите?
— Нет, — ответил Хаген в тон ему. — Что-то не верится. А кто такой нулевой человек? Мифический «абсолютный нулевик» по эмпо? Вас интересуют его возможности?
— Нулевик по эмпо — это я, — деловито сказал Кальт. — Вполне себе реальный, как видите. И свои возможности я знаю. Они велики, но в сложившейся ситуации недостаточны. Ведь я тоже отравлен Территорией. Нет, мой злоязычный техник, я замахнулся на большее. Я хочу… Ну же, Йорген, напрягитесь! Я хочу…
— Найти того, кто не отравлен?
— Создать человека без ложной памяти. Да-да, создать. Очистить буфер, пропылесосить и вытрясти половики. И ваши, и мои выкладки показывают, что ложная память и пагубное влияние Территории — тесно связаны. Что толку, что мы расширим жизненное пространство, если содержимое черепной коробки располовинено этой ползучей дрянью? Мы делаем шаг на север, а дрянь наваливается нам на плечи. Нет-нет, Йорген, есть память и ложная память, мы выходим из Саркофага с хорошим запасом технической памяти — и с ядовитым грузилом, тянущим на дно все наши смелые проекты. Вы знаете, что заготовки не улыбаются? Не умеют. Это ли не знак?
— Заготовки?
— Брёвна, — нетерпеливо пояснил Кальт. — Материал. То, из чего на Фабрике делают людей.
Он поднялся и заходил по комнате, расправляя плечи. Высокий, стремительный, наполненный пульсирующей энергией, он напоминал ракету, готовую к запуску, но не вполне определившуюся с направлением полёта.
— Они уже люди, — сказал Хаген. — Люди, которые ещё не умеют улыбаться.
Он мысленно перенёсся на Фабрику. Заготовки людей стояли у фургона, соприкасаясь боками, но вряд ли замечая друг друга. Расслабленность на их лицах была почти идиотической, но какой-то особенный свет, отпечаток уже утраченного знания придавал им осмысленность и трагичное внутреннее достоинство. Однако этот свет замечал только он. Кальт смотрел на мир через призму воли, неудивительно, что материал был для него всего лишь материалом, слепым человеческим пластилином, безгласным и бесправным, нуждающимся в формовке.
— А что есть человек? Прежде всего, люди обладают полезностью. Ценностью для Райха. Ну, что вы кривитесь, Йорген, это примитивный, но очень удобный критерий. Не нравится — предложите лучше! Что у вас есть, кроме ценности, горсточки инстинктов и этой глупой, ослабляющей, дезориентирующей, атавистической способности эмоционально сливаться с обезьяньим стадом? Да-да, я про ваш эмпо. Адаптация, Йорген! Посмотрите, мы же чертовски неадаптивны!
— Что? — перепросил Хаген. Этого он не ждал.
