Вспомнив о косынке, упавшей на плечи, она торопливо покрывает ею голову: видно, неприлично показываться простоволосой незнакомому мужчине; но так как не очень-то удобно ковылять в одной туфле, девушка весьма непринуждённо опирается на руку незнакомца, пробормотав: «Per favor» 15 — и, пошатываясь, вновь надевает сброшенную с ноги туфлю. Пьер поддерживает её, чувствует близость этой стройной, едва сформировавшейся девочки. У неё нет ни капли кокетливости, а какие огромные глаза! Черты лица мелкие, упрямый подбородок, сердито оттопыренные пухлые губы… Она поднимает на незнакомца глаза, взгляд у неё словно знойное лето, и тараторит быстро, быстро — извиняется, говорит о разбежавшихся мальчишках, неодобрительно встряхивает кудрями и делает короткий реверанс… Вероятно, она ушла бы, если бы он, отвечая ей по-итальянски, не сделал такой забавной ошибки, что девушка невольно расхохоталась и с любопытством поглядела ему прямо в лицо, потом опустила глаза, потом улыбнулась и спросила: «Francese?» Ну, раз он француз, то она раздумала уходить; она сказала с чуть-чуть шепелявым венецианским выговором:
— Вы уж простите нас, мосье. Ребятишки такие невоспитанные, но ведь ужасная бедность… Иностранцы и представить себе не могут, до чего нам трудно удержать их от попрошайничества…
Где же она научилась говорить по-французски? И так чисто, так правильно говорит. Пьер внимательно посмотрел на девушку, явно очень довольную, что ей удалось его поразить. Брови у неё лежат совершенно прямой чертой, и вдруг в них крутой излом к вискам. Она поясняет:
— Мы французы… Мой прадед был солдатом императора Наполеона… По фамилии Блан… А в Италии его стали называть Бьянки…
Трудно разойтись в разные стороны после такой доверчивости, но как же всё-таки держать себя с этой девочкой? Поистине дьявол придумал очень простое искушение для иностранца, целую неделю тосковавшего в дождливой Венеции, — соблазном оказались звуки родной речи и поэзия чужестранного акцента. Пьер Меркадье, немного стыдившийся своего дурного итальянского языка, почувствовал себя свободно и охотно пустился в разговоры. Он поблагодарил девушку за помощь в сражении с мальчишками и весело пошутил над её проворством: как ловко она сбросила с ноги башмачок… Когда девушка снова надевала туфельку, он заметил оборки белой нижней юбки и туго натянутый тонкий чулок. Быть может, в глазах у него мелькнуло что-то странное. Девушка отшатнулась и, молча поклонившись, пошла было прочь. Какая досада!
Но вдруг саранча прилетела обратно. Оказывается, оборвыши убегали за подкреплением. Примчалась целая армия — все вопят, кричат, требуют денег, мальчишки грозят и протягивают за подаянием руки, иные потирают себе голову, какая-то девчонка показывает ссадину на колене… Теперь их не меньше сорока. Пьер схватил девушку за руку и бежит вместе с ней, спасаясь от маленьких мошенников. Но те уже догнали беглецов, окружили их, отрезали путь к отступлению. Пьера и его спутницу прижали к парапету набережной. И больше нет мелочи, нечего бросить, чтобы отогнать их…
И вот за парапетом нежданно вырастает некий комедийный персонаж. Красавец в светло-синем одеянии, в коротенькой курточке и шерстяной фуфайке, молодец геркулесовского сложения, сверкающий целым миллионом белоснежных зубов и весёлыми ласковыми глазами, великан, который почтительно кланяется Пьеру. Это гондольер, поднявшийся из нарядной роскошной гондолы, разукрашенной медными бляхами, задрапированной гранатовым бархатом. Он жестом приглашает Пьера в свою ладью и говорит: «Синьор!.. Синьор!..», зная, что ничего другого иностранец всё равно не поймёт, но зато сколько обещаний в одном этом слове!
Выбора нет, это единственная возможность ускользнуть от маленьких преследователей, которым гондольер грозит веслом. Пьер протягивает девушке руку. Она колеблется, ужасно краснеет, гондола очень уж красива. Потом, пролепетав что-то, опирается на руку француза и прыгает в гондолу; оборвыши провожают их улюлюканьем, выкрикивают по их адресу всякие мерзости, дают невероятно грязные советы, испорченности этих детей нет границ.
Всё произошло так быстро, что ни Пьер, ни девушка хорошенько не поняли, как они очутились в гондоле, но уже иностранец сидит в каютке, закрытой бархатными занавесками, а рядом с ним юная венецианка, так близко, что он слышит, как бьётся её сердце. Атлет одним взмахом весла отрывает лодку от берега, нагибается и спрашивает у синьорины, куда их везти. Она смотрит на спутника. «Куда вам угодно», — отвечает он. Девушка взволнована. Такая красивая гондола! Хорошо бы плыть в ней долго, долго… «Как вам угодно», — говорит Пьер Меркадье и берёт её за руку, но девушка испуганно отдёргивает руку.
Гондольер улыбается, он не понимает по-французски… Девушка вступает с ним в оживлённую беседу на чистейшем венецианском диалекте.
