Пьеру больше не о чем было думать, и Венеция, несравненный город, совсем заполонила его сердце, его глаза, его мечты, чаруя его каждым своим камнем, своими дворцами, переулками, мостами, всем своим обликом, отмеченным сдержанным безумием страстей и таинственностью. Он жил теперь так, словно перенёсся в эпоху катастроф, когда человек не мог опомниться от счастья, что он уцелел после всего пережитого, радовался, чувствуя пульсацию крови в своих жилах, и это ликование наполняло его жизнь до следующего нашествия варваров или извержения вулкана. Иногда Пьер думал, поглядев на свои карманные часы или сосчитав, сколько пробило на башенных часах: «В эту минуту я находился бы там-то или там-то, перед глазами у меня была бы физиономия инспектора или Мейера… Полетта кричала бы, зачем я опаздываю к обеду, — дети хотят есть и прислугу нужно отпустить со двора… Я беспокоился бы, увидев в почте письмо от де Кастро, и ушёл бы в кабинет читать его…» А теперь! Барабанит по окнам проливной, нестихающий дождь, всё вокруг изжелта-серого цвета — цвета времени, в переулках ни души. Пустыня!..
Сколько это будет длиться? Годы или хотя бы месяцы? Так вот к чему его манили те смутные видения, что грезились ему в полусне однажды ночью в прежней его жизни… Теперь понятно, почему он взял на Лионском вокзале билет в Венецию… Стихи Микеланджело: Non veder, non sentir, m’è gran ventura…
Венеция была для него великим, всё отрицающим свершением, как в этих стихах: не чувствовать, не видеть…
Ветер вдруг стих, ливень перестал. Пьер выбрался из-под аркад Дворца дожей и, взойдя на мол, остановился у парапета. Какой контраст с остальной частью города: огромный просвет среди зданий странной архитектуры, он тянется до Ботанического сада, захватывая набережную, а справа сливается с устьем Большого канала — и всё свободное пространство занято свинцово-серой водной гладью. Впрочем, в эту минуту внезапного затишья весь мир стал свинцово-серым: и небо, и камни, и море, фальшивое, как фальшива любовь в гондолах. Вдалеке, напротив мола, — остров Сан-Джорджо-Маджоре; его белая церковь словно переговаривается с церковью Санта-Мария-делла-Салюте, блещущей золотыми куполами на самом краю Большого канала. В этом городе-лабиринте, где жители, стиснутые дворцами и лагунами, тоскуют о величии просторов, художники тысячу раз воплощали на полотне эту мечту, эту головокружительную ширь открытого моря и неба над ним. Слишком велико пространство, беспредельность трудно вынести, и Пьера Меркадье охватил непонятный страх, ему вдруг захотелось вновь очутиться на узеньких улицах Венеции, где едва хватит места размахнуться и ударить кинжалом или же пройти человеку с плечами пошире.
Обогнув дворец, он идёт вдоль стены грозной темницы, откуда больше уже не доносятся рыдания, проходит по какому-то горбатому мосту, сворачивает в одну улицу, потом в другую — и обнаруживает, что он заблудился.
Нет ни одного города, где было бы так легко заблудиться, как в Венеции. Кажется, что улица тебе знакома, узнаёшь её, а через десять шагов запутаешься. День был пасмурный, угрюмый, бесчувственные суровые стены, как шоры, всё скрывали от глаз прохожих. Улица неожиданно обрывалась у канала, и прохода по берегу его не было — поворачивай обратно, кружи по другим улицам. Все они похожи друг на друга, и лучше уж не рассчитывать на свою память — ошибёшься и обязательно заблудишься.
Испытываешь то ощущение, которое бывает во сне: «Это я уже видел», и упрямо продолжаешь путь, воображая, что идёшь туда, куда надо. И вдруг всё получается, как у человека, который ночью проснулся в незнакомой комнате и не может сообразить, почему кровать повёрнута изголовьем в другую сторону и откуда взялась возле неё стена, которой раньше не было.
Итак, дождь перестал, и тогда приотворились двери домов, на улице появились прохожие, с подозрением глядевшие на иностранца: грузные женщины в чёрных косынках, худощавые гибкие мужчины, проворные девушки. Все шли очень быстро, как будто хотели обогнать дождь. Слышны были окрики гондольеров, которые проносились по водяной улице, остерегаясь задеть друг друга. Неожиданно Пьер очутился на незнакомой площади. Куда же он попал? Какая-то больница. Оказалось, что это старинная городская больница La Scuola de San Marco 14, а ведь Пьер воображал, что идёт как раз в противоположную сторону; напротив больничного здания под хмурым зимним небом красовался на мраморном пьедестале кондотьер верхом на коне, — единственном во всей Венеции, и презрительно смотрел на растерявшегося француза, который в последние дни своей молодости очутился в эпохе Ренессанса и был смущён встречей с великаном всадником, казавшейся ему насмешкой, ибо ему-то самому достались только жалкие крохи человеческой мощи.
