Пьер, плохо зная язык, не может следить за этим быстрым диалогом; его спутница сердится, говорит ворчливо, даже покрикивает, потом успокаивается… Гондольер поднялся и перекидывает своё длинное весло направо, налево, направо, налево… Пассажиры больше не видят его, но чувствуют широкие, сильные взмахи его рук, уверенность хода. Они совсем одни. Пьер знает только, что плывут они к самому центру Венеции.
Целомудренная прогулка, завершившаяся в Кампо Дзаниполо, там же, откуда она началась, отдала Пьера Меркадье во власть весьма противоречивых чувств. Франческа Бьянки побежала в сторону Фундаменте Нуове, где проживали её родители, но на прощание, не заставив долго себя упрашивать, пообещала своему спутнику встретиться с ним завтра в тот же час, на том же самом месте. С гондольером он расплатился под благодетельным контролем юной венецианки и отпустил гондолу, решив вернуться в гостиницу пешком. Он посмотрел на Коллеони при свете угасающего дня и призвал его во свидетели своего смятения. Что всё это значит? Неужели, кондотьер, я приду завтра к твоему пьедесталу на свидание с этой девчушкой? Зачем? Какой смысл затевать с ней роман? Не могу же я разыгрывать роль совратителя. Ведь она совсем ещё ребёнок… В мои-то годы!..
Коллеони всё с той же невозмутимой кондотьерской лютостью попирал сирых и убогих копытами своего бронзового коня. Пьер расстался с ним и, поглощённый всякими мечтаниями, бессвязными мыслями и обрывками спора с самим собой, незаметно дошёл до площади Марии Формозы. Нет, нет, не стоит идти завтра, ведь он просто так попросил свидания… Впутаешься в любовную историю… не для чего нарываться на досадные осложнения. Переспать с какой-то девчонкой?.. А если не для этого, так зачем же? Кататься в гондоле, держа друг дружку за ручку?.. А хороша малютка, просто прелесть! Губки пухлые… Но ведь у неё есть родители… Не оберёшься неприятностей… Неужели заводить связь? Или сразу же бросить?.. Я же не знаю здешних законов и обычаев. Дело может кончиться шантажом… Рисковать своей свободой из-за случайной интрижки… Нет, нет.
Меркадье не без удовольствия подумал о Полетте — ведь именно она ему защита от нового брака. И не для того же он её бросил, чтобы зажить по-семейному в другой стране. А ведь, поди ж ты, — уже обсуждает сам с собой этот вопрос и только от того, что какая-то девица из простонародья показала ему свои щиколотки. И тут ему очень ясно вспомнилось, как мелькнула белая нижняя юбка и как венецианочка надевала на ногу сброшенную туфлю. Пьера Меркадье несколько встревожила мысль, что впервые его пленило в женщине очарование юности… Да какая же она женщина? Просто девочка.
Доро́гой Меркадье немного заблудился и попал на Мерчерию. Он поймал себя на том, что рассматривает ожерелья. Да что он, в своём уме? Однако вот эти бусы очень бы подошли к тоненькой шейке Франчески. Ну, ладно, ладно. Дождь вскоре загнал его в гостиницу.
У себя в номере он опять погрузился в несвязные мысли. Воображение рисовало ему бесстыдные картины завтрашнего свидания и того, что за сим последует. В конце концов зачем ему щепетильничать? Эта самая Франческа любит разъезжать в гондолах, и она уже достигла возраста любви. Он ей ничего не будет обещать. Разумеется, если он встретится с ней завтра, то с совершенно определённой целью. Ну, а дальше? Буду развлекаться, пока не надоест… Независимость? Да ведь только идиота подобная история может лишить независимости…
И вдруг он представил себе, как эта девочка, брошенная им, да ещё, кто знает, беременная, плачет, заливается горькими слезами. Он растрогался, словно какая-нибудь белошвейка. «Ну и сволочь же я! Почему бы мне не снять в Венеции квартиру — кусочек дворца? В районе Санта-Маргарита, например? Там есть живописнейшие уголки… Она бы приходила ко мне… Можно было бы нанимать гондолу помесячно… Ах, ты старый дурак! Ведь она отшатнулась, когда ты хотел её поцеловать… Ну, то в первый раз… Как знать… Неужели я ещё способен влюбиться?.. Да не в этом дело… Влюбиться!.. Поздно мне теперь влюбляться, теперь уж не страшно, что голова закружится… А вот знать бы, может ли ещё женщина в меня влюбиться?» Он зажёг в канделябре свечи и подошёл к зеркальному шкафу. Ничего нельзя сказать. При свечах ложатся какие-то фантастические тени, выступают морщины, а самого главного не видно… Он смотрелся в зеркало с отчаянием, жаждал видеть себя совсем другим… Слишком поздно… Поздно. Ах, почему, почему он не сбежал лет на десять раньше! И он пристально вглядывался в своё отражение, с глубоким желанием обмануть себя, поверить, что он ещё может нравиться; придвинулся так близко, что стекло замутилось от его дыхания, и в зеркале он стал казаться моложе…
