Пьер Меркадье снимает в пустом отеле огромную, но низкую комнату, и здесь, среди перешёптывающихся слуг, впервые познаёт чувство странное и суровое, как венецианская зима: он переживает медовый месяц одиночества. Правда, в холле подолгу сидели две старухи-американки, чересчур напудренный англичанин и немец, похожий на дипломата, но чаще всего там никого не бывало, кроме раболепных лакеев, подававших спиртные напитки, без которых не обойтись при таком холодном ветре. Возле отеля, чуть ли не у самых дверей, было нечто вроде маленькой гавани для гондол: до Большого канала рукой подать, а с другой стороны узенькая набережная, где стоит отель, делает поворот около церкви, словно сошедшей с какой-нибудь картины Пьетро Лонги, к переулку, известному летними кафе, в которых все лакомились мороженым — зимой они закрыты. Напротив высились здания, построенные в стиле мавританской готики, узкие, как ревность Отелло, и Меркадье невольно думал, что они словно цапли, вечно стоят в воде, и от этого обязательно заболеют ревматизмом или ангиной. Чтобы увидеть угрюмые лица венецианского простонародья и маленьких оборвышей, нужно ехать в сторону Пескериа, за Риальто, или же выбраться из квартала благородных и таинственных дворцов аристократии, дорогих отелей — к вокзалу Сан-Симеоне Гранде, — там эта мелкота бегает из одной лавки в другую, из фруктовой палатки в тратторию; с наступлением поры зимних бурь бедняки никогда не выходят за пределы этого клочка суши, выступающего между лагунами.
Пьер познал одиночество.
Всю жизнь он считал себя одиноким и действительно был одинок, внутренне одинок среди большого количества людей. Ни друзей, ни цели жизни. Словно исследователь, попавший к дикарям, языка которых он не знает. Он никогда не принадлежал к тому племени, в котором жил, хотя внимательно наблюдал его обряды и обычаи и хорошо их копировал. Он был одинок, а вокруг, в обществе, кипели не понятные ему страсти. И всегда вокруг него была толпа: в лицее — ученики и преподаватели, дома — семья, родственники. При полном бездействии мысли всё-таки он был вечно занят неким подобием деятельности: уроки, всякие обязанности, необходимость «поддерживать отношения», да ещё интимные делишки. И со всем этим он порвал, со всем этим привычным притворством. Для того чтобы разрыв был полным, он даже бросил дома рукопись своей монографии о Джоне Ло, которую сначала хотел было захватить с собой. Нарочно не взял её: ведь она была бы связующей нитью с прошлым, частицей его продолжения в настоящем.
Теперь же, не имея нужды зарабатывать на хлеб, он не имел и необходимости разговаривать с кем-нибудь, кроме лакеев, которых вызываешь звонком, когда встретится надобность в их услугах, да с кассиршей, когда здороваешься с ней; жил он среди обветшалых декораций, принимал их за настоящую действительность и познал, наконец, подлинное одиночество. Но ведь не одиночества искал он в Венеции. Он выбрал Венецию, поверив выдумкам романсов и, кроме того, никак не ожидал суровости венецианской зимы. Уже через день он был жестоко разочарован. Однако погода прояснилась, он решил остаться и отправиться гулять, но около Железного моста его опять застал дождь; он укрылся в Музее изящных искусств, и его захватила чудовищная мощь Тициана, Веронезе, Тинторетто, ошеломляющее, утончённое мастерство художников-венецианцев… его поразили полотна троих Виварини, о существовании которых он раньше и не знал, а когда он вновь очутился под открытым небом, то с каким-то упоением ощутил на своём лице водяную пыль; порывы ветра поднимают её и гонят трепещущей завесой над Большим каналом, по которому и в проливной дождь гондольеры, как тени проклятых грешников, гонят свои чёрные ладьи, укрыв пассажиров в шатре гондолы. Весь этот утопающий в воде и туманах пейзаж, выплывавшие вдали, за городом, островки монастырских строений с позолоченными куполами церквей и глухими стенами, без дверей и окон, унылые лагуны, простирающиеся вдалеке, за Фузине, малярийные болота, покрытые густой щетиной камышей, топкие низины, где с трудом найдёшь полосу твёрдой земли, — весь этот пейзаж, так непохожий на картину, сложившуюся в воображении Пьера Меркадье, удивительно под стать был его настроению в период линьки, когда он пришёл к подлинному одиночеству, которое ему предстояло изведать.
Чужой язык, недопонимание смысла газетных статей, которого не может уловить непривычный взгляд иностранца, ещё больше увеличивали довольно приятное для Пьера чувство полной оторванности от всего мира. Незачем теперь было вставать рано утром, разве что вовсе без причины. Нечем было занять голову — только вспоминать о прошлом, но ведь нельзя же без конца пережёвывать эти воспоминания. Словом, Пьер походил на завсегдатая провинциального кафе, бездельника, до такой степени привыкшего к ежедневной партии в трик-трак, что она уже кажется ему настоящим делом; но если в один злополучный день у него отберут доску для игры в трик-трак, ему нечем будет заняться, и тогда бедняга увидит, как пуста его жизнь.
