Он вдохнул побольше воздуха в грудь, закашлялся. Начал захлебываться. Пришлось вновь заменить.
— В Воронеж я еду, там силу против татар собирать буду! А вы, люди, смотрите здесь в оба. Я все сказал.
Яков продолжал кашлять, пришлось придерживать его. Мы уступили место святому отцу, отступили, встали рядом с Федором. Тот смотрел недовольно, но во взгляде я видел растущее уважение.
— Зараза чертова. — Просипел Яков, приходя в себя.
Стоял он на ногах более или менее крепко. Моя помощь не требовалась, и я, кивнув ему, протолкался к выходу.
Люди ворчали, переговаривались, расступались.
Отец Матфей, невзирая ни на что, начал службу. Все постепенно отвлеклись от мыслей тревожных, молились, вторили ему, проговаривали слова себе под нос. Я речей не знал, в целом службы посещал раза три в жизни. Эта была четвертой. Но, некое представление все же имелось, как у человека русских традиций.
Служба, по моим ощущениям длилась где-то около часа, может, чуть больше. Люди крестились, кланялись. Приходилось повторять. Это было несложно, потому что действовали все немного вразнобой. Не как болванчики. Вполне в обычной житейской манере.
Под конец батюшка начал говорить, что благословляет людей служилых на путь дальний, на защиту земли. Он отошел от алтаря. В руках чаша и кропило. Макнул, махнул на застывших в поклоне дворян.
— Сын божий, Игорь, подойди. — Он обратился ко мне. — Ты отважно сражался, тебя благословлю.
Люди, стоящие и так поодаль от меня, вновь расступились, пропустили. Я неспешным шагом подошел, поклонился так же, как это сделали местные служилые люди. Отец Матфей окропил меня водой. Непривычно, но перед боем я видел такое. В мое время, в молодости иными словами и мыслями побуждали на битву. Во имя великого дела мировой революции, идей Маркса, Энегльса, Ленина. Когда же пришла старость, вернули в обиход церковные чины в вооруженных силах Российской Федерации. Но я этого уже не застал. На пенсии был.
Служба завершилась, народ стал выходить, но останавливался перед церковью, на площадке. Поднимался шум.
Пойду смотреть на суд всем миром.
Дворяне были спокойны и двинулись к выходу, замыкая процессию. Народ расходился в две стороны от дверей, становился полукольцом. Мы вышли и моему взгляду предстали три вчерашних казака. Руки связаны за спиной, на шеях петли. Веревки закинуты на сучья разлапистого дуба, росшего напротив выхода из храма. Под ногами лежат чурбачки.
Трое служилых людей, которых не былона службе, во главе с Григорием деловито готовили казнь.
Ладно, поглядим. Мне сейчас любая информация полезна, чтобы лучше понимать, как и на что реагировать. Впитать их местные нравы, привыкнуть. Мне же здесь жить. С татарами воевать и русское государство налаживать.
— Народ честной! — Григорий вышел вперед, говорил громко и решительно. Повторял тоже, что в церкви его товарищ. — Люди служилые, крестьяне вольные, черносошные, да холопы! И вы, люди церковные! Всех услышать слово законное, призываю.
Чувствовалась назревающая туча негодования, злости. В головах у простого люда складывались вместе слова «татары» и «разбойники». К гадалке не ходи. То, что в церкви сказали, испугало людей и этот страх они готовы сейчас выплеснуть на казаков.
Также я понял по поведению толпы, что говорящего уважали. Недаром он был подьячим Поместного приказа. Суд над разбойниками был здесь в его юрисдикции. Насколько я помнил, в это время за бандитами следил Разбойный приказ, но в провинции приходилось совмещать. Вот и наложились обязательства.
— Эти трое признаны виновными в лиходействе. На посланца царского, к нам вчера явившегося, напали. Действовали не только ради наживы, но и по найму. Подбили их на это тати с татарами связанные, лиходеи и душегубы.
Григорий остановился, ждал криков толпы, но их не последовало. Лица мужиков только больше посуровели. Тогда он продолжил.
— Также люди эти во лжи обвиняются. Нашего товарища, человека служилого, обманули, Федора Шрамова, всем нам известного. Воина отважного, кровь за нас всех проливавшего в походах и здесь на земле. Словами елейными, уговорили к себе на постой взять. Старой памятью прикрывались. А сами за его спиной дело лихое затеяли. Это все. Что же вы скажете, люди собравшийся?
Тишина, повисшая на секунду, нарушилась.
— Татары… Татары… Татары… — Перешептывался народ, и задние ряды, вблизи с которыми я стоял, расступились, смотрели то на меня, то на готовящуюся виселицу. Выходило как-то так, что толпа разделилась на две части. Прямую линию через площадь можно было провести от меня, замершего у входа в храм до Дуба, где шло судилище.
Вздернут казаков.
Чего я здесь не видел? Мне собираться дольше, чем местным дворянам. Все имущество перетряхнуть надо.
Не спеша развернулся и двинулся в обход трапезной. Сзади раздавались голоса. Из толпы вперед выходили люди, говорили что-то про судимых людей, обвиняли их. Женщины голосили все сильнее. Поднимался шум и гвалт.
Но меня ждала иная работа.
Слуга на заднем дворе храма седлал коней. Они выглядели почищенными и приведенными в готовность к переходу.
